XX
Стояла ясная и тёплая пора. Было так называемое бабье лето. Макей приказал готовиться к походу в обратный рейд, на Запад. Но как‑то получилось так, что отряд затянул эту подготовку. Макей начал нервничать. Его беспокоило одно: как бы не наступили ранние холода.
Похолодание, действительно, наступило совершенно неожиданно, так что, в довершение ко всем прочим лишениям, у макеевцев появилось новое и весьма грозное — холод. В природе чувствовалось дыхание ранней зимы. Раза два в воздухе уже кружились лёгкие снежинки. По утрам на поблёкшей траве и на кустах можжевельника лежал сырой, серебрившийся на солнце, иней. Партизаны, дрожа всем телом, хмуро теснились у дымных костров, позеленевшие от ночного холода.
Сегодня Макей шёл бодрым шагом. В лице его было то сияние, которое сразу говорит о происшедшей в человеке перемене, которую он не в силах скрыть. След от его широких шагов резко обозначался на побелевшей от инея траве.
— Ну что, хлопцы?
Около потухающего костра произошло лёгкое движение. Молодые хлопцы, шмыгая простуженными носами, хмуро молчали. Это молчание больно кольнуло самолюбие Макея. Он кашлянул и, набив трубочку каким‑то мусором вместо табака, потянулся к костру за огоньком. Укрывшийся в какие‑то лохмотья молодой паренёк с осунувшимся серым лицом, молча посторонился, давая место Макею. В стороне, свернувшись калачиком и укрывшись шубной безрукавкой, спал Елозин.
— Озябли? — спросил Макей, обращаясь ко всем, но больше всего к этому молодому пареньку.
— Сидеть надоело, товарищ командир, — сказал Догмарев, а молодой человек, к которому обратился Макей, отвернувшись в сторону, что‑то проворчал, и в голосе его слышны были слёзы.
— Конечно! Окоченел!
Макею жаль было этого юношу, но он ничем ему не мог помочь. Он взял его за плечи, добродушно потрепал:
— Ну, как теперь?
Юноша молчал.
— Сегодня в путь–дорогу, хлопцы, — сказал Макей и] опять потрепал юношу за плечи.
Скоро все партизаны узнали, что отряд уходит на Запад, в Усакинские и Кличевские леса. В лагере поднялась суматоха. Весёлые крики оглашали место становища народных мстителей.
Уже неделю макеевцы шли на Запад. Без особых приключений, если не считать мелких стычек с немецкими разъездами при переходе через большие дороги, они дошли до Белоруссии. Скоро Днепр!
Это и радовало, и волновало всех. Осень давала себя знать. Почти всё время дули холодные северо–восточные ветры. В малых реках вода уже замёрзла, они покрылись льдом. Но Днепр не сдавался: всё также величественно и грозно нёс он свои светлые воды к морю, связывая собою три великих братских народа. Только кое–где появились ледовые закрайки, словно у еще не пожилого мужчины засеребрилась в голове ранняя седина, предвестница увядания.
Партизаны шли большим тёмным лесом. Ветер тоскливо гудел в голых вершинах осин и берёз, шумел побуревшей листвой могучих дубов, ещё крепко державшейся на ветках. Даже зимние ураганы бывают порою не в силах оторвать ржавые листья дуба, и они печальноторжественным шумом встречают тёплое дыхание талых весенних ветров.
Но вот лес кончился. Партизаны вышли на простор неоглядных колхозных полей, заросших теперь бурьяном и чернобылью. Как метко назвал русский человек эту траву! Не правда ли, всякий раз, как по нашей земле проходят полчища завоевателей, поля её зарастают чернобылью? Да, это чернобыль… чёрная быль. С печалью смотрели выходившие из леса партизаны на заброшенные поля. И то ли от чёрных дум, то ли от пронизывающего холодного ветра партизаны сгорбились, втянули головы в плечи, лица их посерели и только в глазах ярче вспыхивали сухие гневные искры и чаще слышались сквернословья.
Как всегда, партизаны шли гуськом, но строго по подразделениям. Впереди была первая рота. Командир роты Василий Карасёв быстро семенил своими короткими ножками, браво поглядывая на своих хлопцев. Его белый ёжик на круглой голове задорно топорщился вверх, а голубые глаза светились детским восторгом. Рядом с ним широко шагал политрук Комарик. Он был в тёплой фуфайке.
— О чём задумался, Миша? — обратился к нему Карасёв.
— Можно сказать, ни о чём. Пусть думают те, у кого голова большая.
— Быть этого не может. Человек всегда о чем‑нибудь думает.
— Пустые думы не в счёт, Вася, — сказал политрук и оглянулся на партизан. — О Днепре думаю. Потопим хлопцев. А?
— Не к лицу политическому руководителю подобные мысли, — засмеялся командир роты, — придётся довести до сведения комиссара об этом.
— Он сам‑то, как чёрная туча, идёт — на мир не глядит.
— Ты посмотри, ведь он, наверное, продрог. В одной гимнастёрке, а ведь южанин, не забывай это, Миша.
Комиссар Хачтарян, вобрав голову в широкие, чуть приподнятые плечи, медленно шагал с группой ребят из второй роты. Лицо его пожелтело, большие коричневые глаза ввалились, синие губы по временам кривились в улыбке.
Комарику стало жалко комиссара. Он сорвал с себя фуфайку и, подавая её цыганёнку, сказал без улыбки:
— Скажи комиссару, сорока, мол, на хвосте прислала.
Петых Кавтун непонимающе уставился своими большими глазами на политрука, не зная, как понимать его слова. Комарик улыбнулся:
— Неси, а то комиссар совсем замёрз.
Петых Кавтун, схватив фуфайку, бросился бегом мимо проходивших партизан. По цепочке раздался смех:
— Петя, чего назад бежишь? На фронт, что ли?
— Хлопцы, глядите — цыган шубу продаёт!
Петых смеялся вместе со всеми и язвил:
— Я продаю шубу, а ты что — дрожжи?
Сильнее всех раздавался голос Елозина:
— Хо–хо–хо! Чёрт цыганский! Молодчага, отбрил!
— Верно, Петя, это ты куда? — спрашивал кто‑то Кавтуна.
— Вот товарищу комиссару! — кричал он, потрясая фуфайкой.
— Молодчага! Честное слово молодчага!
— И сибиряки не хуже! — крикнул Елозин, стягивая с себя шубную безрукавку. — Передайте Макею!
Елозин бросил безрукавку на чьи‑то руки и она, словно большая птица, полетела вперёд по змейке партизан. Вместе с ней полетело и слово: «Макею!»
Макей, шедший в голове колонны, давно уже заметил, как что‑то то падало, то вновь взлетало и, кувыркаясь, летело над головами партизан, всё время приближаясь к нему. Наконец, он услышал, как кричали: «Макею!» Недоумение его возросло: «Что же это такое?» Но вот Миценко подхватил на лету шубную безрукавку.
— Ладная шуба, — сказал он, подавая безрукавку командиру, — жаль, что рукава в дороге, видно, оторвали.
— Не жалей, Митя, того, чего не было, — сказал Макей с улыбкой, надевая безрукавку на зелёную с выцветшей спиной гимнастёрку. — Добро! — сказал он удовлетворённо, чувствуя, как стала согреваться спина и грудь.
— А ведь это, пожалуй, шуба‑то моего адъютанта? — сказал Макей, вспоминая, на ком он видел безрукавку.
— Его! — подтвердил Миценко и с восхищением добавил:
— Каменный человек. И чудак порядочный. Ведь как сделал? Вроде весь отряд, товарищ командир, вам этот подарок преподнёс.
— Точно! — сказал Макей и про себя отметил сообразительность адъютанта.
Измученные люди устало брели широкими пустынными полями, тяжело шагая по обледенелым кочкам старой пахоты. Ноги, обутые в самодельные чуни, были изодраны в кровь, пальцы рук опухли и потрескались от холода. Но все упрямо, без жалоб шли вперёд: усталость тела не была усталостью их духа. Даже Петр Гарпун весь этот тяжёлый путь переносил с каким‑то непонятным стоицизмом. Только один раз, когда, видимо, ему стало совершенно невмоготу, он сел на дорогу и всё просил проходивших мимо партизан пристрелить его. И без того толстые ноги Гарпуна совсем отекли и с трудом держали его грузное, рыхлое тело. Елозин и Румянцев взяли его под руки и, подняв, поЕели дальше.
— Крепись, паря, -— говорил осипшим голосом Елозин, — сколько ещё фрицев мы с тобой придушим!
Немецкие консервы и галеты подходили к концу и люди стали поговаривать о неприкосновенном запасе. Макей вынужден был ещё раз напомнить, что без его указания этот запас и пальцем не трогать. Доктор Андрюша несколько раз в день подходил к комиссару и, пощипывая бородку, просил его «повлиять» на Макея, чтобы тот дал приказ на остановку и разрешил взять кое‑что из неприкосновенного запаса. Комиссар смотрел на него своими воспалёнными глазами и хрипло говорил, покашливая:
— Падумаем, кацо. Надо падумать. Угу!
— Да ведь народ падает, товарищ комиссар.
— Вижу. Сам адын раз спаткнулся и, прэдставь сэбэ, кацо, чуть нэ упал, — сказал комиссар. — Кто упадет, будэм нэсти. Как Гарпун?
Андрюша понял, что разговор окончен, поморщился и вяло, без особого интереса, ответил:
— Гарпун ползёт, вернее, волокут его.
— Песню бы, — сказал мечтательно кто‑то, —вот бы!
— И до чего, брат, легко под песню идти!
— Грянем?
— Он те Макей‑то грянет.
— Не в Макее дело — немец грянет, тогда и костей не соберёшь.
— Тише! — пронеслось по змейке.
— Тс!
В наступившей тишине были слышны только шаги сотен ног. Вдруг заговорил дед Петро:
— Лезем в пасть волку. А для чего лезем? — чтоб подавился он партизанской костью. Вот!
— А не боишься, деду, что проглотит?
— Нет! Подавится! Русская кость обязательно немцу поперёк горла встанет.
Многие засмеялись.
— Особливо твоя, деду.
— Хоша бы и моя.
— Тише! — опять, возникнув где‑то впереди, пронеслось по всей цепи.
Вдали раздались частые выстрелы.
— Ложись! — скомандовал Макей.
Вскоре послышался топот бегущего человека. В цепи защёлкали затворы. Из‑за холма, поросшего кустарником, появился человек. Размахивая руками, бежал он к партизанам. За спиной у него болталось что‑то вроде гармошки. Все лежали не шевелясь, выжидая, что будет дальше. Человек бежал на вторую роту. Из цепи поднялся политрук Бурак с пистолетом в руке.
— Стой!
Перед Бураком стоял молодой человек в порванном чёрном пиджачишке, без шапки, на ногах у него какие‑то стоптанные, скособоченные опорки. Лицо его, слегка обросшее красной щетиной, то бледнело, то покрывалось краской, глаза беспокойно бегали. Тяжело дыша, он протянул руки:
— Спасите! Убивают!
Бурак грозно прошипел:
— Тише!
У него едва не сорвались с губ слова угрозы, но удержала мысль, мелькнувшая в голове: «Может быть, он от немцев спасся, у нас защиты ищет? Ведь по нему стреляли».
Человек, часто дыша, торопливо начал говорить, что за ним гнались немцы, что его хотели расстрелять, что он младший политрук, комсомолец, вышел из окружения, жил в примаках.
— Моя фамилия Лисковец, — сказал он.
Подошедшему Макею Бурак доложил всё, что узнал от прибежавшего. Макей испытующе смотрел на Лисковца, слушая доклад политрука.
— Обычная история, — громко сказал он и, наклонившись к Бураку, прошептал: — Что‑то не нравится он мне, чёрт его знает. Взгляд неприятный. Ты не находишь?
— По–моему, парень просто ошалел с перепугу.
— Возможно. Разберёмся. А сейчас пока оставьте его у себя, раз он к вам прибежал.
— Хорошо.
— Гармонист, что ли? — спросил Макей Лисковца, показывая на потрепанную гармошку за его спиной.
— Играю. Да вот сломана, чинить надо.
Партизаны двинулись в путь. Бурак подошёл к Догмарёву и Толе Тетёркину и, показывая глазами на Лисковца, шепнул:
— Смотрите за ним в оба.
Те понимающе тряхнули головами и незаметно приблизились к новичку. В этом не было ничего необычного. Каждого нового товарища партизаны встречали с радостью, но настороженно и долго приглядывались к нему, взвешивая каждый его шаг, каждое слово.
Вскоре во второй роте появился начальник особого отдела Козелло, скромный и тихий юноша с рыжеватой шапкой волос, с детской доверчивой улыбкой. Перебросившись с Бураком парой незначительных слов, он подошёл к Лисковцу, на которого ему указал взглядом политрук. Впрочем, в этом не было необходимости: всех старых партизан Козелло знал хорошо.
— Как чувствуете себя, товарищ Лисковец?
Лисковец вздрогнул и нерешительно спросил:
— А откуда вы меня знаете?
Хитрая улыбка блеснула в голубых глазах Козелло:
— А разве вы забыли меня?
Лисковец покраснел и сказал, что не помнит его.
— Конечно, всех, кто встречается на жизненном пути, не запомнишь, — улыбаясь, сказал Козелло, кося глаза на щуплую фигуру новичка.
К вечеру ветер утих, стало как будто теплее. Но продрогшие до мозга костей партизаны не знали, куда деться от знобящего холода. Низко плыли по небу рваные тёмнофиолетовые облака, от них, казалось, веяло холодом. Лица у большинства партизан были иссиня–жёлтые, с большими тёмными кругами под глазами.
Командира и комиссара отряда серьёзно беспокоил вопрос об обмундировании. Возможность одеть хлопцев за счёт немцев почти исключалась. Ведь для этого нужно было разгромить вражеский гарнизон, к тому же не маленький, а этого‑то как раз и нельзя делать в настоящее время. До тех пор, пока отряд не форсирует Днепр, не может быть и речи о боевых действиях, ибо немцы могут принять все меры к тому, чтобы преградить путь на Запад.
И впервые Макей и Хачтарян пошли по пути наименьшего сопротивления. Ночью, когда отряд расположился в каком‑то кустарнике на ночлег, Макей вызвал к себе командиров и политруков рот и приказал им немедленно же провести хозяйственную операцию в двух ближайших больших деревнях, в которых не было немецких гарнизонов.
— Ничего, товарищи, не поделаешь, — сказал уныло Макей, — придётся обуться и одеться за счёт нашего народа. Немцы этот факт, если только они узнают о нём, обязательно используют против нас. Они всюду будут кричать, что партизаны грабят народ. Поэтому предупреждаю: сделайте так, чтобы крестьяне сами дали вам шубы, сапоги, рукавицы, шапки. А у немецких холуев можете брать всё.
— Ясно, товарищ командир.
— У красноармеек ничэго нэ брать, — предупредил комиссар.
На заре хлопцы возвратились к месту стоянки, нагружённые всяким добром. Колхозники охотно поделились с партизанами своим добром.
— Носите, хлопцы, на здоровье, да крепче бейте фрицев проклятых!
Одна женщина, к которой партизаны не зашли, выполняя приказ комиссара, выбежала и зазвала к себе макеевцев.
— Вы что же, сынки, меня обошли?
— Да видите ли, мамаша… — замялись партизаны.
— Вижу, вижу! — сурово говорила старуха. — Мои сыны в Красной Армии. Придут, что я им скажу?
Елозин стоял перед старухой и широко улыбался.
— Вот возьми, — добродушно–ворчливым тоном говорила старуха, подавая ему красивый полушубок жёлтой дубки, отделанный белой мерлушкой, с белым меховым воротником.
— В самый раз моему командиру.
А когда шубу принесли Макею, он сказал:
— Комиссару это, и никаких разговоров.
— Нэ к лицу мнэ эта бэлая мэрлушка, — отшучивался комиссар.
— Дареному коню в зубы не смотрят, — в тон ему шутил Макей, — к лицу будешь выбирать после войны в «Ереванторге».
— Вот хитрый авчина! — ворчал Хачтарян, напяливая шубу.
Но она оказалась не по плечу ему.
— Видишь, мала.
— Да, — с сокрушением рздохнул Макей, глядя, как шуба обтянула могучую грудь комиссара так, что еле не лопалась по швам.
По общему приговору шубу пришлось надеть Макею.
— Добро, — сказал с восхищением Макей.
И хлопцы, одобрительно щёлкая языками, шумно повторяли в один голос:
— Добро!
Саша Догмарев приволок комиссару широченную шубу чёрной дубки со множеством сборок в талии и с грудью, расписанной жёлтой и красной нитью.
Командиры рот Карасёв, Крюков и Бабин доложили Макею, что все хлопцы одеты и обуты. Почти на всех теперь были тёплые пиджаки, малахаи, кожаные или валяные сапоги.
Утром партизан нельзя было узнать. На лицах сияли улыбки, всюду слышался весёлый гомон. Цыганёнок Петых Кавтун в кругу смеющихся хлопцев выплясывал что‑то бесшабашно–разгульное, с выкриками, с посвистом. Вот он остановился, смеющийся, разгорячённый, и запел с цыганским акцентом о бирюзовом колечке, которое, сверкая и искрясь на солнце, покатилось по зелёной траве–мураве, а она, любимая, ушла и скрылась в темноте ночи. Партизаны хлопали в ладоши, а он уже опять носился, как чёрный бесёнок.
— Приготовиться! — послышалась команда.
Толкаясь и перебрасываясь шутками, партизаны расходились по своим подразделениям. Все готовились к походу. Командиры рот Крюков, Карасёв и Бабин стояли перед своими ротами. Макей в короткой шубке, опушённой белой мерлушкой и опоясанной ремнями, подходил к первой роте. Из‑под чёрных усиков его торчала дымящаяся трубка. Рядом с ним в широченной шубе в сборках, тяжело ступая, шёл комиссар Хачтарян. Оба о чём‑то оживлённо разговаривали между собою, — видимо, о партизанских шубах. Их сопровождали Миценко, Елозин и начштаба Стеблев.
Лисковец тоже был в новой шубе. Макей поймал на себе его косой исподлобья взгляд и злую улыбку и отвернулся к комиссару:
— Что ты скажешь об этом типе?
— Ты пра Лискавца?
— Верно. Как это ты догадался?
— Я сам о нём думаю. Не спасался ли, кацо, он сам от сэбя? Где его прэслэдователи, что по нему стрэляли?
— Говорит, что скрылись, как увидели нас.
— Да, тут нада памазгавать, кацо.
— Гармонь ломаную по какой‑то чёрт таскает.
И оба замолчали, погрузившись каждый в свои думы.
— Пора! — вдруг решительно сказал Макей и велел трогаться.
Партизаны пошли вперёд, навстречу неизвестному. И все в это время пожалели, что нельзя спеть что‑нибудь такое бодрое, размашистое, чтоб ноги сами оттопывали километры. Долго шли они полями и перелесками, обходя вражеские гарнизоны. Хмурый день клонился к закату, когда вдруг кто‑то крикнул, что впереди река.
— Да это Днепр, хлопцы! — сказал Ропатинский и в голосе его послышался не то испуг, не то вопрос.
На берегу широкой полноводной реки, высоко поднявшейся в связи с осенними дождями, кучками толпились партизаны. Все смотрели на тот берег. Далеко он! Макей, насупив брови, молча дымил трубкой. На одну из старых сосен забрался Коля Захаров.
— Ничего не видно? — спрашивал его стоявший внизу Елозин.
— Вижу.
— Чего?
— Москву.
— Мерещится она тебе, Москва‑то.
— Мерещится, брат, — говорил Захаров, внимательно, между тем, всматриваясь в каждую излучину на том берегу, в каждую чёрную точку.
— Кричи «ура», Андрюша. Лодка! — с этими словами Захаров камнем слетел на землю и оба бросились на поиски Макея.
— Это замэчатэльно, — говорил Хачтарян, выслушав донесение Захарова. — Но как, товарищ Захаров, нам этой лодкой васпользоваться? Вот вапрос.
Макей испытующе, выжидательно смотрел на окружавших его партизан. Почти все отводили от него свой взгляд. Опустив голову, стоял Петр Гарпун. Комично почёсывал затылок Ропатинский. Елозин отшучивался, говоря, что он человек каменный, а камень, как это исем известно, безотлагательно идёт прямо ко дну. Лисковец, важничая, что‑то говорил радисту Ужову. С лица его не сходила улыбка. «Чему он радуется, сукин сын? — зло подумал про него Макей. Парторг Пархомец подошёл к Макею и сказал, что он думает собрать сейчас партийно-комсомольское собрание.
Вскоре большая половина отряда сидела в кудрявой зелени молодых ёлочек. На повестке дня стоял один вопрос: о лодке.
— Кроме нас за лодками никто не поплывёт, — говорил Пархомец. Русый чуб его свалился набок, бледное лицо разрумянилось от внутреннего жара: он говорил убеждённо.
Когда парторг кончил, неожиданно встал Коля Захаров. Все обернулись к нему, ожидая очередной шутки.
— Я поплыву за лодкой, — сказал глухим голосом Захаров.
Лисковец вздрогнул, его лицо побледнело. Он нерешительно подошёл к Макею.
— Позвольте, я тоже.
— Что такое? — холодно спросил Макей.
— Поплыву за лодкой.
«Чёрт его знает, кто он такой, — подумал Макей и, хитро улыбнувшись, сказал:
— Я вас понимаю. Вы хотите…
— Да, я хочу, я хочу… быть героем, — выпалил Лисковец и покраснел.
Макей улыбнулся. Потом брови его насупились, он пожал плечами и зло сказал:
— Я вас не понимаю.
И отвернулся к комиссару:
— Пархомец молодчага.
— Да, — сказал медленно комиссар, — умэло поставил вапрос.
Днепр пасмурно пенился, отражая в своих водах хмурое осеннее небо. Под ударами восточного холодного ветра волны его набегали на берег и с шумом разбивались об ледяные закрайки.
— Днепр — это моя стихия, — говорил, снимая с себя шубу, Новик. — Сколько я по нему плавал!
— Как? И ты? — спросил Макей.
— Одному, товарищ командир, нельзя. Утонуть может. Да и там… Кто её знает.
— Добро, — согласился Макей.
Припадая на раненую ногу, подошёл Свиягин. Он что-то занёс в блокнот.
— Днепр — моя стихия, — повторил Новик.
— Не забывайте, Новик, что вы плавали тогда не на брюхе, — с тонкой усмешкой сказал Свиягин. — Вы тогда плавали на «Соколе», если не ошибаюсь?
Новик рассмеялся:
— Верно, угадал! На «Соколе» плавал. Но зато мы теперь сами соколы.
— Сокол‑то больно неказистый, — вмешался в разговор дед Петро, рассматривая сухое тело Новика. — Вон Миколай, — сказал он про Захарова, увязывавшего свою одежду в брезентовый мешок–рюкзак, — он хоть куда хлопец, ишь мускулы‑то какие.
Захаров и Новик, привязав мешки с одеждой на затылки, подошли к берегу.
— Ну, с богом, — напутствовал дед пловцов, бросившихся в ледяную воду.
— Не в одних мускулах сила, дедо, — сказал комиссар, содрогаясь от ужаса за судьбу двух отчаянных людей. — Сматри, дедо. Новик нэ атстаёт:
— А в чём же, голубок, загадка?
— В духе, — тихо ответил Хачтарян.
Все с тяжёлым волнением наблюдали, как всё дальше и дальше заплывали смельчаки. Резко взмахивая руками, Захаров часто оборачивался назад, оскалившись, потому что он держал в зубах пистолет. Новик плыл спокойно, взмах рук его был более ритмичен. Словно взаправду, вода — его стихия. В нём виден был опытный, искусный пловец.
Новик и Захаров, бросившись в воду, испытали такое ощущение, словно попали в кипяток. Потом всё тело начало леденеть. Каждый из них боялся, чтобы от холодной воды не свело судорогой ноги.
— Как ты, Коля? — спрашивал Новик Захарова, еле шевеля посиневшими губами.
— Ничего, — цедил тот сквозь стиснутые зубы, которыми крепко сдавливал пистолет.
Захаров только теперь понял, как тяжело будет ему доплыть до того берега с пистолетом в зубах: он мешал правильному дыханию.
— Брось пистолет или дай я засуну его тебе за ремень мешка.
Захаров, ничего не сказав, поплыл дальше, взмахивая своими сильными руками, словно на воде билась большая подстреленная белая птица.
С замиранием сердца наблюдали за ними партизаны. Макей нервно сосал трубку, сидя под сосной прямо на голой земле. Пловцов было еле видно, так далеко они заплыли.
— Присядьте на хворост, товарищ командир, а то простудитесь, — сказал Елозин, кладя у ног Макея охапку еловых веток.
Макей молча пересел и поднёс к глазам бинокль.
— Ну что, товарищ командир? — спросил адъютант и на большом лице его Отразилась тревога.
— Подожди! — отмахнулся Макей, не отрывая взгляд от бинокля. Но тут же раздобрился и предложил бинокль Елозину.
— Эх, товарищ командир, доплывают, — зашумел неугомонный Елозин. — Ну, ну, нажми, хлопцы! — выкрикивал он радостно.
Вокруг него собрались партизаны. Всем хотелось взглянуть на пловцов. Желая и другим доставить удовольствие, Елозин, с разрешения Макея, отдал бинокль Румянцеву, тот Ужову, а у него взял Свиягин. И пошёл бинокль гулять из рук в руки. Макей только улыбался.
— Доплыли! — крикнул кто‑то.
Было видно, как на берег выбежали две белые фигурки. Обе согнулись — видимо начали развязывать мешки с одеждой.
Новик почувствовал, что тело его «околело», как сказал он, то есть окоченело от холода.
— Одевайтесь быстрее, — посоветовал ему Захаров, делая бег на месте.
Как приятно укрыть тело от холода! Но необходимо восстановить работу каждой клетки организма, а для этого нужно больше движений. Оба быстро начали облачаться. Одевшись и подтянувшись ремнями, запрыгали, забегали, потом схватились и начали в полном молчании тузить друг друга, больно поддавая под рёбра.
— Ух, вот и согрелись! — тихо пыхтел Новик.
Вдруг где‑то недалеко треснула ветка. Оба остановились, прислушались. Теперь они явственно слышали шаги и тихий говор нерусских людей. Новик и Захаров метнулись за дерево, притаились. Вскоре появились двое немецких солдат. Они шли, мирно о чём‑то разговаривая, забыв о всякой осторожности. Автоматы их висели на животе, но почему‑то без дисков. Захаров сразу отметил это и шепнул Новику. Немцы направились к лодке, и дело, таким образом, начинало принимать совершенно нежелательный оборот. Захаров беспокойно заёрзал на земле, порываясь вскочить. Это во–время заметил Новик.
— Тс, Коля! Не рвись наперёд батьки в пекло, ущемлю, хоть ты и силач.
При этом он взял его руку и до боли стиснул в своей руке.
«Ну и сила, — с удивлением подумал Захаров, — и откуда она у него?»
Немцы подошли к лодке, начали её отвязывать. Это был очень удобный момент для партизан, и оба они, словно по команде, выпрыгнули из своего укрытья и кошками набросились на немецких солдат. Те не успели и опомниться, как очутились в железных тисках партизан.
Немец, на которого насел Новик, недолго мучился. Новик сдавил ему горло и тот, захрапев, вытянулся, лёгкая судорожная дрожь прошла по его долговязому телу. Захаров шаром катался по обледенелой земле вместе с здоровенным и толстым парнем. Новик, недолго думая, сильным ударом ноги в голову оглушил немца, и тот сразу опустился. Ему запихали кляп в рот, связали руки и ноги. Обоих положили в лодку и, оттолкнувшись от берега, быстро поплыли на ту сторону, где их ожидали друзья.