XIX
Макеевцы близко сошлись с орловскими партизанами и частенько сообща с ними нападали на немецкие гарнизоны. В этих налётах местные партизаны вели себя храбро. Макей и Хачтарян восхищались ими и не скрывали это от них.
— Орлы! — говорил бывало им Макей, отдавая должное их мужеству.
И Хачтарян, сверкая жёлтыми глазами, говорил с расстановкой:
— Маладцы, кацо. Из Арла и быть ардам. Так, что ли?
Те лукаво улыбались в густые бороды, разглаживали усы и отшучивались:
— Из Орла мы, это точно, товарищ комиссар, а до орлов нам, однако, далеко.
Макей хлопал командира орловских партизан Вощилова по широкой спине, кричал:
— Не скромничай, борода: по народу и город название получил.
— Слыханное ли дело. — вмешался дед Петро, — чтоб в ордином‑то гнезде да вороны водились.
— Оно так, — с хитрой усмешкой говорили орловцы, — вы‑то тогда, товарищ Макей, должно быть, беркуты?
Так частенько шутили эти люди и никто не подозревал, как в это время тяжело было Макею. Вот уже два дня носил он в своём кармане приказ Центрального штаба партизанского движения, в котором предлагалось ему немедленно вернуться в Могилёвщину. Об этом знал ещё только комиссар Хачтарян. Макею жаль было расставаться с новыми друзьями, которым он завидовал уже только потому, что они находились ближе к фронту.
— Не понимаю я этого, комиссар, — сердился Макей. — Почему мы обязательно должны дислоцироваться в своей местности? Почему в армии этого нет?
— Армия — другое дело, кацо.
— Почему другое? Мы — тыловая армия.
— Вот видишь, сам гаваришь — тыловая. Значит, не савсэм такая, как Красная Армия. Там фронт впереди, а у нас кругом. Чтобы держать кругавую абарону, нужно харашо зфать тыл, местность, в каторой действуешь. Да и народ должен нас знать.
— Правда твоя, — сдавался Макей, с завистью думая о башковитости этого человека.
— Вот турка! -— любовно ворчал он.
— Что?
— Согласен, говорю.
Тонкая улыбка дрожала в углах толстых губ комиссара.
— Кацо, наш долг — выполнить приказ.
И вот макеевцы начали готовиться к походу в Могилёвщину. Они надеялись затепло форсировать реки Сожь, Проню и, главное, Днепр. И к зимним становищам на месте лучше будет подготовиться. Нужны землянки, тёплая обувь, одежда. У хлопцев сильно поизносилась одежонка, разбились сапоги. Многие уже вместо сапог носят чоботы, сшитые из воловьей кожи, на плечах рваные пиджачишки, гимнастёрки в заплатках. У самого Макея сильно поношенные чёрные, уже побуревшие от времени, суконные галифе и зелёная с выцветшей спиной и изорванными локтями гимнастёрка. Не лучше костюм на комиссаре. Даже орден Красного Знамени на его груди как‑то поблек.
На лицах партизан — следы недоедания, недосланных ночей. Особенно тяжело было в последнее время с питанием. Боевые операции Макея, проведённые с орловцами, принесли много славы, но мало продовольствия. Как‑то получилось так, что даже разгром Никоновичей, станции Прибор и волости Журавель не пополнил их скудных продовольственных запасов.
Миценко, несмотря на всю свою изворотливость, не мог даже для командира и комиссара достать ста граммов хлеба. Прошлогодняя бульба, наполовину сгнившая, не лезла в горло.
— Опять у тебя эта отрава? — говорил Макей, глядя па гнилой картофель. — Ну, брат, ты, вижу, решил уморить нас с комиссаром. Как никак, мы с ним всё‑таки начальство, — смеялся он.
Адъютант Елозин сопел, как паровоз, и молчал. Миценко метался по землянке от стыда и злобы. Что он может поделать, если сам Макей не разрешает брать у крестьян и просить помощи у орловцев, которые питались в это время не лучше макеевцев.
— Мы не разбойники, чтобы грабить, и не нищие, чтобы просить милостыню, — говорил Макей.
От котелка, поставленного прямо на траву, шёл промозгло–гниловатый запах старого картофеля.
— Что, кацо? — смеялся комиссар.
— Дрянь, друг.
Шли дни, положение с питанием не улучшалось. У партизан начали расшатываться зубы, кровоточить дёсны. Доктор Андрюша беспощадно натирал всем дё: ны чем‑то зелёным и они переставали кровоточить. Но синяки под глазами не пропадали от втираний и не полнели от этого ввалившиеся щёки.
Как‑то в середине августа Миценко послали с донесением в отряд Вощилова. Вощилов встретил его радушно и сразу, глядя на его впалые щёки, догадался, что макеевцам трудновато с харчами. Он велел своему повару, уже немолодой женщине с ласковым лицом, накормить хлопца и приготовить кое‑что для Макея с комиссаром. Передавая узелок, Вощилов сказал:
— Чем богаты, тем и рады. Не обессудьте. Приезжайте, если что… У нас кое–какие харчишки имеются. Так и Макею скажи.
— Скажу, товарищ командир, — с сияющими глазами говорил Миценко, привязывая узелок к седлу. — Повар у вас очень хороший: прямо из ничего такой вкусный обед приготовила.
Вощилов хитро улыбнулся. Повар, стоявшая тут же, слушая похвалу, ласково, по–старушечьи, улыбалась.
— Прошу любить и жаловать — моя жена Матрёна Осиповна.
Миценко смутился.
— Вы извините, товарищ командир. Сколько мы у вас бывали, а я и не знал, что Осиповна ваша жена. Как‑то неловко…
— Это что же неловко‑то? Что повар?
— Ну, да. Мне так кажется…
— Напротив, это очень хорошо. Всякий из нас, как говорится, свою лепту вкладывает в дело победы над фашистами. Мы воюем, а она нас кормит. Не поешь один—другой раз, и ноги не потянешь, руки дрожать станут, глаза слепнуть. Плохой воин тогда. Она у меня из ничего сделает чего, — улыбаясь, закончил Вощилов и ласково взглянул на жену.
Сияющий Миценко на полном галопе прискакал в свой лагерь. На бешеный топот его коня вышли из шалаша Макей и Хачтарян. Раздирая удилами рот лошади, Миценко осадил её перед Макеем.
— Ты что какой сияющий? Может, война кончилась или Гитлер сдох? Может, тебе Вощилов орден вручил?
— Ни то, ни другое, ни третье, — весело сказал помощник командира, слетая с седла на землю.
— Будэт очэн пэчально, кацо, если Гитлер сдохнет без нашэй помощи. А война должна закончиться на их территории.
— Во, видали! — торжественно потрясая узелком в воздухе, кричал Миценко. — Харч!
— Что тут у тебя? — набросился на узелок Макей, и сразу голодная слюна залила ему рот. — Вот, комиссар, мы и с ужином.
Хачтарян стоял и улыбался: он давно уже не ел досыта простого хлеба. А тут и картошка добрая.
— Живём, кацо! — не удержался он от восклицания.
Вдруг перед глазами Макея встали страдальческие лица больных и раненых, требовательно–испуганные глаза доктора Андрюши.
— Добре, — сказал он глухо и отвернулся от соблазнительного узелка. Повернувшись к своему помощнику, приказал:
— Снеси всё это в санчасть.
Прыщеватое лицо Миценко Еытянулось. Кожа на острых его скулах натянулась ещё больше. Макею жаль стало этого юношу и он, чтобы не раскиснуть, сурово нахмурил брови.
— Неси, неси!
И вдруг рассмеялся:
— Ужин не состоялся. Так и запишем.
Засмеялся и комиссар.
Миценко, завязав все харчи в узелок, бодрым шагом пошёл в санчасть. Доктор Андрюша, заросший и мрачный, с испитым бледным лицом, сидел на бревне перед землянкой.
Привет доктору медицинских наук!
— Что нужно? — не отвечая на приветствие, хмуро спросил доктор и покосился на узелок, который Миценко держал в руках.
Суровый тон доктора Андрюши не смутил никогда не унывавшего Миценко. Улыбаясь, он сказал, стараясь, однако, придать тону своего голоса обидчивость:
— Уж так сразу «зачем»? До Серёги я, — сказал он, имея в виду Добрынина.
— Умирает твой Серёга, — грубо проворчал доктор.
— Чего так?
— Чего, чего! Ходите здесь, соболезнуете, а во г жрать не принесёте!
Этого только и добивался Миценко. Расплывшись в улыбку, он расшаркался и вытянул вперёд руку с узелком:
— От Макея и… от меня.
— Что это? — тем же суровым и ворчливым тоном спросил доктор.
— Пшено, Андрюша, бульба, дорогой. Эго раненым! А вот и краюха хлеба, — вдруг мечтательно и с грустью закончил Миценко.
— У него был?
— Угу! — отозвался Миценко и спросил, может ли он видеть Серёгу.
— Ты‑то его увидишь, а он тебя пока нет.
— Пока?
— Конечно. Он уже немного видит. А это хороший симптом.
Сергей Добрынин лежал на деревянном топчане. Незрячие глаза его бессмысленно блуждали по тёмному бревенчатому своду Землянки. Выздоровление шло медленно и это, видимо, убивало больного. Миценко смотрел на его бледное лицо, с зелёной щекой под левым глазом, и н|а тусклые глаза,, в которых померкло пламя жизни.
— Здорово, Серёжа! Как жизнь?
— Это ты, Митя? А я смотрю… Кто это, думаю…
У Миценко на глазам выступили слёзы. «Ну, зачем он говорит, что видит?»
— Пришёл тебя навестить.
— Добро. Как Макей? А я всё лежу, — сообщил он с грустной улыбкой.
— Кланяется тебе, — сказал Миценко про Макея, хотя на самом деле никакого поклона Макей не присылал. — Кое‑что из харчей принёс тебе.
— Где добыл‑то? Спасибо ему.
— Ладно, ладно! Глаза‑то как, Серёжа? А?
— Андрюша говорит, что питание нужно хорошее.
Миценко понял, что Добрынин ничего не видит.
Всю дорогу до штабного шалаша Миценко ломал себе голову, как и где бы ещё добыть продовольствия для раненых. Вид у него был удручённый. С понурой головой добрел он до штаба, размещавшегося в шалаше, в котором жили начштаба лейтенант Федор Кузьмич Сгеблев и писарь Кузьма Иванович Макуличев. Миценко смутно надеялся найти здесь разрешение мучившего его вопроса.
Стеблев, будучи почти вдвое моложе Кузьмы Ивановича Макуличева, часто называл его отцом.
— Смотри, отец, что‑то наш Миценко голову повесил. Сюда идёт.
— Хватил где‑нибудь.
Дверь открылась и в шалаш вошёл помощник командира отряда.
— Привет! — сухо поздоровался он и, пройдя вперёд, сел за стол, заваленный бумагами.
— Устал? — осторожно спросил писарь.
— Кой чёрт устал! — зло огрызнулся Миценко.
Начштаба и писарь обменялись недоумевающими взглядами, которые говорили: «Нет, он не пьян».
— Был я сейчас у Добрынина,. -— продолжал Миценко, — пропадает человек.
—-Тут мы с тобой, Митя, ничем уже не поможём, — сказал начштаба серьёзно. — Это дело медицины.
— Не только медицины. Знаете, что доктор Андрюша говорит? Он говорит, что хорошее питание может возвратить Добрынину зрение.
— Верно?! — с сомнением и надеждой в голосе воскликнул писарь. — Надо достать, коли так, хлопцы.
— Достать! Легко сказать это, — ответил Стеблев, —Кровью достаём мы хлеб. Но подумать надо.
— Да, — в раздумье протянул Макуличев, чеша концом ручки за ухом, — задача…
— Задачу эту решим, — сказал Стеблев, но не раньше, как вернёмся в Усакинские леса под Кличев.
— Ну, значит, пока, а я‑то думал… Эх, вы!
И, встав из‑за стола, он решительным и твёрдым шагом вышел из штаба.
Ночью Миценко с группой в двадцать «охотников» отправился на большой шлях, по которому день и ночь тянулись немецкие обозы с вооружением и продовольствием. Укрывшись в небольшом лесочке, партизаны зорко наблюдали за движением на дороге. Сплошным потоком ехали немцы на толстозадых короткохвостых битюгах. Партизаны слышали громкие гортанные выкрики ездовых, их перебранку, приказания начальников.
— Лаются, что ли, собаки? — сказал Витя Фурсов.
— Речь у них такая.
— А я всё слушаю и думаю, что ругаются, — опять сказал Фурсов.
Это был юноша лет 15–17 с русыми, как лён, волосами и пухлыми, как у ребёнка, губами.
— Плохо, товарищ Миценко! — сказал озабоченно Елозин, смотря злыми глазами на нескончаемый поток немецких обозов.
Миценко понял, о чём говорит ему Елозин и промолчал. Надо ждать, упрямо, настойчиво ждать, когда на дороге останется две—три подводы. Но этого может и не случиться? И всё же надо ждать. На ловца, сказывают» и зверь бежит.
Рассвело.
Ребята устали лежать. Поворачиваясь с боку на бок, они ложились то на живот, то на спину. Елозин, лёжа на животе, смотрел, как усердно трудится муравей, таща какую‑то букашку. Он то отбегал от неё, то сооза подбегал, хватался за неё и, упираясь тянул куда‑то.
— И этот о жратве заботится. Жизнь!
— Живот, брат, великая штука, — сказал в раздумье Юрий Румянцев, подтягивая потуже ремень. — Знаменитый полководец прошлого столетия часто говаривал, что от желудка — прямой путь к сердцу солдата.
— А по–моему, — сказал молчаливый радист Ужов,. от желудка путь лежит и выше.
— То есть? К лёгким, что ли? — сверкнув широким, оскалом зубов, спросил Андрюша Елозин, и в уголках больших его глаз хитро притаились искорки смеха.
— Ну, зачем к лёгким. К голове.
— Толково, Уж! — восхитился Румянцев. — Верно!
— Тише вы, — огрызнулся Миценко, давно наблюдавший, как человек семь—восемь возились около большого немецкого фургона, видимо исправляя какую‑то поломку. Задние их объезжали, что‑то крича и размахивая руками.
— Смотрите, обоз кончается! — сказал кто‑то из партизан.
В самом деле, мимо остановившегося фургона проезжала последняя пара битюгов, еле тянувших крытую телегу. На облучке её сидел молодой немец с засученными рукавами. Вдруг он остановился и, легко спрыгнув с высокого сиденья, подбежал к попавшему в беду фургону.
— Вот бы! — вздохнул мечтательно Юрий Румянцев.
— Н–да!
— Тише вы! — шипел взволнованно Миценко. Лицо его побледнело, нижняя губа вздрагивала, как у охотника, боящегося спугнуть дичь.
— Тс!
Обоз скрылся за косогором. Показавшись на короткое время вдали, он стал скрываться за большим лесом, утопавшим в лучах заходящего солнца. Миценко чувствовал, как бьётся у него сердце, вздрагивают пальцы рук. «Какая добыча! Неужели уйдёт?!»
— Приготовиться, — сказал он негромко, и голос его сорвался. Не сдерживая более себя, он хрипло крикнул:
— Вперёд! Ура!
Партизаны, с замиранием сердца ждавшие этой команды, вскочили и побежали к дороге, на которой были два немецких фургона, четыре битюга и метавшиеся немецкие солдаты. Одни из них, бросив оружие, бежали навстречу партизанам, другие залегли в кювет и открыли редкий огонь, третьи в ужасе удирали.
— Не уйдёшь, гад! — кричал, распалившись и задыхаясь от бега, Витя Фурсов. Вдруг он охнул и осел.
— Ты что, Витя? — нагнулся над ним Румянцев. — Ранен?
— Царапнула… Эх, — сказал он, ложась на Чемлю.
-— Помочь?
— Не надо.
Губы юноши еле шевелились, белый вихорок на голове по–детски опустился на лоб. «Неужели убит?» И Румянцев, впервые нехорошо выругавшись, побежал вперёд, далеко выбрасывая длинные ноги. Он стрелял ц, немцев, залегших в кювет близ дороги, мстя за оставшегося там, у лесочка, товарища. Скоро с гитлеровцами было всё покончено.
Миценко и другие хлопцы–макеевцы стаскивали с убитых обувь, мундиры. Лошади храпели и, косясь на возившихся и стрелявших людей, прядали ушами.
— По–лошадям, — отдал команду Миценко.
— Там… Виктора Фурсова ранили.
— Готов! — сказал Елозин, неся на руках тело убитого юноши.
В немецких фургонах оказалось много мясных консервов и галет. По подсчётам выходило, что этого макеевцам хватит месяца на полтора, если, как сказал дед Петро, «исть с економией, а не от пуза».
— Деду, — улыбаясь, прервал его Макей, — эго вредная экономия. Я отдал приказ выдавать усиленную порцию всем партизанам и без ограничения раненым. Перед нами большая дорога — слабые её не вынесут, если жить впроголодь.
— Как хошь, Макеюшка, — примирительно сказал дед Петро, — тебе виднее. Это ведь я к слову.