XV
Борьба между Лупинским и ротмистром становилась с каждым днем все ожесточеннее и ожесточеннее: они ловили, подстрекали друг друга на каждом шагу, и трудно было сказать, на чьей стороне окажется победа. Несмотря на все видимое превосходство Лупинского, его увертливость, знание статей, несмотря на уверенность в поддержке снизу и сверху, ему недоставало той нравственной независимости, при которой можно смело смотреть веем в глаза: зная за собой разные грешки, он терялся от каждой неожиданности. После всякого заседания рекрутского присутствия у него пропадал и сон, и аппетит. Напротив, Зыков спал, как убитый, и если горячился, шумел и кричал, то это его освежало, как холодная ванна в жаркий день, «Пан маршалок», неуязвимей на почве канцелярских утонченностей, пропитанный насквозь статьями, больше всего надеялся на закон. Зыков надеялся на Бога и на вдохновение.
— Только бы Бог помог поймать на месте преступления, a там я обойдусь и без прокурора. — И Бог ему помог.
В один из самых морозных январских дней было заседание благотворительного общества в квартире Орловых. Из членов, отличавшихся, вообще, аккуратностью, недоставало Лупинекого, отправившегося «устраивать быт сельского духовенства», как объявил судья Иван Тихонович, — и Шольца, который накануне заболел. Когда заседание было закрыто и хозяйка перешла к председательству за чайным столом, разговор тотчас же перешел на текущие события, между которыми самым главным был, конечно, набор. За столом, кроме хозяев, сидели — судья Иван Тихонович, Платон Антонович и директор гимназии Соснович. Все трое были люди с самыми консервативными началами и благонадежности примерной.
Разговор еще тянулся все на туже тему, как, вне себя от волнения, весь сияя и ликуя, появился Зыков. Он еще из передней закричал:
— Поймал, поймал! Вот вам, Татьяна Николаевна, и доказательство в руках! Помните вы говopили… С поличным поймал, спросите хоть у прокурора.
— Кого поймали? Где? — с испугом спросил директор, хватаясь за карман.
He беспокойтесь: у вас все цело! — ответил Зыков, обходя стол и здороваясь. — Да, батюшка, была игра, могу сказать! — продолжал он, усевшись и принимая из рук Егора Дмитриевича стакан чая.
— Вероятно какого-нибудь еврея поймали? — спросила Татьяна Николаевна.
— Еврея? Что евреи! — махнул Зыков рукой: — самого «пана маршалка» поймали, да ведь как? с поличным, в торжественной обстановке… Тут уж спрятаться не за кого: самому придется отвечать, да и не как-нибудь, a по пунктам, — говорил Зыков, торопясь и никому не давая вставить слово.
— Да-с ему теперь можно пропеть песенку блаженной памяти Василия Кирилловича Тредьяковскаго… так он, кажется, назывался то? — обратился он к директору: — «Ходит птичка весело по тропинке бедствий, не предвидя от сего никаких последствий»…
— Послушайте, Александр Данилович, скажете ли вы, наконец, в чем дело?
— Зыков вздохнул.
— A в том, господа, дело, что самого «пана маршалка» с овсом поймали! Понимаете, Татьяна Николаевна, с овсом! До чего дошел, а?
— Нет, ничего не понимаю… С каким овсом? He могу-же я допустить, что вы его у себя в сарае с меркой овса поймали.
Хуже того-с: поймай я его у себя, вот вам Бог свидетель, — перекрестился, по своей манере, обеими руками Зыков, — что я, быть может, дал-бы ему хлыста для души успокоения и отпустил-бы на все четыре стороны: — Ступай, мол, себе, только вперед не греши, a то ведь… разбойник! — схватил себя за голову, с жестом отчаяния, Зыков. Ну, слушайте господа, вдруг перешел он в другой тон, — я буду говорить по порядку, только вы меня не останавливайте.
— Кто вас остановит? — сказал, улыбнувшись Орлов.
— Ну, слушайте, теперь уж без перерыва.
И он откашлялся.
Все придвинулись к столу, смотря на Зыкова с напряженным вниманием; директор переглянулся с судьей. Антон Антонович незаметно вышел.
— Ну-с, еду я кататься — начал повествовательно Зыков, удостоверившись в надлежащем внимании аудитории, — еду я кататься по реке. Погода — зги Божьей не видно, метель, вьюга; но мой серый застоялся, — надо, думаю, коня проехать и поехал… Ан, дело-то оказалось совсем не в коне, a уж так Бог меня по этому пути вел. Едем, т. е. не едем, a летим — знаете какая у серого побежка? — увлекся, по старой кавалерийской привычке, Зыков, — вдруг обоз по реке. — Стой! Что везете? — Овес. — Кому? — «Пану маршалку». — Почем? Молчат. — Почем продали? — кричит мой Игнатович. — He продавали: так за копию везем. — Вон оно как! думаю себе, однако смолчал! едем дальше: смотрю под Китварой опять такой же обоз. Фу, ты черт! Неужели опять копия? Стой! кому везете? — «Пану маршалку», и т. д. Тут уж я не выдержал. — Игнатович, говорю, слышал? — Слышал ваше высокоблагородие. — Поворачивай, говорю, назад и прямо валяй к прокурору. И ведь, заметьте, привычки не имею разговаривать дорогой, потому за побежкой слежу, a тут как-то… Разумеется, все Бог… Валяем прямо к прокурору; тот на диване лежит, голова завязана: мигренью изволит страдать… Нет уж, говорю, батюшка, как хотите: едем! Рассказываю коротко и ясно, a сам, верите ли? весь дрожу. Уговорил; снял он эти туфли свои, оделся. По дороге солдатика Бельского прихватили, чтобы, знаете, свидетель… Я хоть и не юрист, a все кое-что смекаю! Однако, как ни спешили, a опоздали: мы только на реку, a они мимо Щелканова да к «маршалку» на двор и заворачивают.
— Стало быть, так все и пропало? — спросила Татьяна Николаевна с сожалением, которого не умела скрыть.
Иван Тихонович вздохнул свободнее, Соснович хотел что-то сказать, но Зыков ему не дал, воскликнув: — Еще лучше вышло, заманчивее… Я вам говорю, меня сам Бог… и хоть вы там смейтесь или нет, a уж это так!
— Ну, Александр Данилович…
— Вижу я, что мы тут опоздали, и говорю прокурору: — слушайте, голубчик, — a уж у меня, понимаете, новый план созрел, — слушайте, говорю, отвезу я вас домой, будто катались, a вы стороной, мимо «ликея» (гимназии), да прямо ко мне: устроим штуку почище. — Да что вы, спрашивает, хотите делать? — Ничего, ничего я этого не знаю, только приходите, сделайте милость…
Покушавшийся было несколько раз встать судья так заинтересовался, что даже пересел поближе к Зыкову, который, выпив свой холодный чай залпом, продолжал: — оставив прокурора у ворот его квартиры, махнул к себе и говорю Бельскому: — Бельский, говорю, душенька, оденься ты в статское, — a он, как форму долой, неузнаваем да и только — даже физия совсем другая.
— Ведь это он наблюдал, как к Пшепрашинскому с заднего крыльца евреи бегали перед набором?
— Он самый!.. Он все эти проделки доподлинно знает, и знает, как Ротшильдову сыну 8 зубов вырвал…
— Это ужасно! — с невольным содроганием произнесла Орлова.
— He беспокойтесь: под хлороформом…
— Я полагаю, что это басни, — заметил с кривой улыбкой Соснович.
— Крылова! — ответил ему с нескрываемой насмешкой Зыков — Но, это пока в сторону. Голубчик, — говорю Бельскому, — ступай ты во двор к «маршалку», и видишь — показываю ему из окна — вон мужиков, что мешки с овсом в амбар таскают, так ты уж, как там знаешь, a так обделай, чтобы они ко мне пришли. — Слушаю, — говорит, в-дие. — Да ты постой: ты не просто их зови, a уговорись, будто перевезти что-нибудь, какой-нибудь там вздор. Ну, соври половчее, как знаешь… — Совру, — говорит, — ваше благородие! — Идет; и так ловко обделывает и врет, что мужики всей компанией, человек десять, являются ко мне. Сторговался он с ними перевезти за два рубля какую-то мебель, a мебели, разумеется, никакой… Являются, a у меня во всех комнатах по свидетелю, a в кабинете сам прокурор с пером в руке. Перекрестились мужики и стоят, на меня смотрят. Я их веду прямо к образу, — у меня Александр Невский в серебряной ризе, — перед образом лампада теплится… Нарочно для них зажег, — прибавил Зыков.
— Ну, — говорю, — братцы, вот с этой самой стены на вас смотрит: сам Господь-Бог… потому вы должны говорить правду…
— Вы точно Наполеон перед пирамидами.
— Нужда научит быть Наполеоном, Татьяна Николаевна! Ну, словом, сделал приличное случаю вступление и приступил: ребята, говорю, помните ли, что я у вас спрашивал, как на речке с обозом встретил? — А, помним, говорят, пане. — A помните, что вы мне тогда сказали! — A сказали, что овес везем «пану маршалку», отвечали простодушно крестьяне, не подозревая устроенной западни. И тут досконально, покуда прокурор невидимо присутствовал, всю эту штуку изложили. Да еще как? с добавлением, что мол, не первый раз и не одним овсом, a возили и дрова, и сено, и живность, и всякую всячину. Словом, развернули картину. Ну, подлецы чинодралы! Вы мне, может, не поверите, Татьяна Николаевна, a я это самое словечко во сне услышал: лег спать и слышу, будто мне кто-то говорит: их, говорит, надо не чиновниками, a чинодралами называть. С тем и проснулся, a тут этот овес… Ей Богу, даже смешно: ну, как так во сне? ведь не спирит же я!
— Нет, это совершенно естественно, — сказала серьезно Татьяна Николаевна.
— Ну-с, поднес я им водки, — продолжал Зыков, — от 2 руб. отказались наотрез: — He за что, говорят. Заметьте, деликатность какая: поставьте-ка на их место, ну хоть этого самого чинодрала? Ушли, наконец. Выходит прокурор: смотрим друг на друга и молчим. Вижу, побледнел мой Густав Андреевич, на себя не похож. — Что, говорю, батюшка, каково?
— Вот, говорит, подлец-то! И кого-же обирает? За какую-то копию целый обоз овса! a Бельский из-за двери: ему, ваше в-дие, всего тащат: и дров, и кур, и яйца.
— Даже картофель, ваше в-дие, возили! — сказал Игнатович, и сам, забыв дисциплину, захохотал. Даже картофель! поверите-ли? ей Богу, стыдно стало…
— Зыков встал и прошелся. На минуту водворилось молчание.
— Просто не верится, что Лупинский мог до этого дойти, мог так упасть, — сказала Татьяна Николаевна, кладя на стол свою работу и смотря на Зыкова.
— Да когда-же он выше-то стоял? Я вам всегда говорил… У меня на этих людей просто чутье: как вошел в гостиную, да увидел всю эту претензию, все это, ничем не могущее замаскироваться холопство, так меня, как озарило: мошенник, говорю, как есть чинодрал-обруситель; удивляюсь, как вы это проглядели! Вон Колобов уверяет, что ему не сдобровать: на скамье, говорит, подсудимых будет, если не за подделку духовного завещания, то за какую-нибудь подделку вообще, a я говорю, что по нашим местам таких только и надо, таким только и житье! — И отодвинув с жестом негодования свой пустой стакан, Зыков встал, говоря, что ему надо еще забежать к прокурору.
— Ну, a он как? Неужели не возбудит дела? — спросил Орлов.
— Зыков, стоя в дверях, пожал плечами: — ихних законов не разберешь; говорит неподсудно… И ведь хороший, кажется, человек, a путается; уж очень много статей им понаписали — ну, и сбились совсем.