Часть вторая
Еврейская лампа
Глава 1
Херлок Шолмс и Вилсон сидели по сторонам большого камина, вытянув ноги к приятному теплу газовой горелки.
Трубка Шолмса – короткая трубка из вереска с серебряным кольцом – погасла. Он вытряхнул пепел, снова набил трубку, закурил, поправил полы халата и принялся делать длинные затяжки, выпуская из трубки летящие к потолку маленькие колечки дыма.
Вилсон смотрел на него. Так собака, которая лежит, свернувшись клубочком на ковре, смотрит на хозяина, не мигая, с надеждой ловя каждое его движение. Прервет ли молчание хозяин? Раскроет ли он тайну своих нынешних раздумий, допустит ли в царство своих мыслей, вход в которое, похоже, всем запрещен?
Шолмс молчал.
Вилсон отважился:
– Спокойное нынче время. Ни одного дельца, которое мы могли бы раскрыть.
Шолмс молчал все ожесточеннее, а кольца дыма все клубились и клубились, и любой другой человек, кроме Вилсона, понял бы, что Шолмс испытывает огромное наслаждение и удовлетворение в часы, когда мозг полностью свободен от всяких мыслей.
Вилсон встал и подошел к окну.
На унылой улице на дома с унылыми фасадами с темного неба лил злой дождь. Проехал кеб, другой… Вилсон занес их номера к себе в записную книжку. Никогда не знаешь, а вдруг пригодится?
– Смотрите, – закричал он, – почтальон!
Вскоре вошел человек в сопровождении слуги.
– Два заказных письма, сэр. Будьте любезны расписаться.
Шолмс отметился в журнале, проводил почтальона до двери и, вернувшись, вскрыл одно из писем.
– У вас очень довольный вид, – отметил Вилсон.
– В этом письме весьма интересное предложение. Вы только что хотели заняться делом, так вот оно. Читайте…
Вилсон прочитал:
«Сэр, зная о вашем опыте, обращаюсь к вам за помощью. Я стал жертвой серьезной кражи. Было проведено расследование, но поиски, как мне кажется, никогда не закончатся.
Посылаю вам газеты, из которых вы узнаете о деле. Если вы согласитесь за него взяться, я предоставляю свой дом в ваше распоряжение и прошу внести в прилагаемый чек с моей подписью сумму, которую вам будет угодно назначить в качестве издержек на дорогу.
Соблаговолите телеграфировать о своем решении. Примите уверения в моем величайшем почтении.
– Ну вот, – воскликнул Шолмс, – вырисовывается интересное дело… небольшое путешествие в Париж, так почему бы и нет, черт возьми? С момента знаменитого поединка с Арсеном Люпеном у меня не было повода туда вернуться. Я не прочь увидеть столицу мира при более спокойных обстоятельствах.
Он разорвал чек на четыре части и, пока Вилсон, чья рука еще не обрела прежней гибкости, высказывал нечто печальное в адрес Парижа, вскрыл следующий конверт.
Он раздраженно взмахнул рукой и нахмурился, читая письмо. Затем, скомкав бумагу, раздраженно бросил ее на пол.
– Что? Что случилось? – растерянно воскликнул Вилсон.
Он поднял скомканную бумагу и, удивляясь все больше и больше, прочитал:
«Дорогой мэтр, вы знаете, как я восхищаюсь вами и какой интерес проявляю к вашей деятельности. Так вот, поверьте мне, не стоит заниматься делом, в котором Вас просят участвовать. Ваше вмешательство приведет к множеству неприятностей, все усилия сведутся к плачевному результату, и вы будете вынуждены публично признаться в своем поражении.
От всей души желаю вам избежать такого унижения. Заклинаю вас во имя связывающей нас дружбы оставаться спокойно у своего очага.
Мои наилучшие пожелания господину Вилсону и вам, дорогой мэтр.
– Арсен Люпен… – в замешательстве повторил Вилсон.
Шолмс ударил кулаком по столу.
– Он приводит меня в бешенство, этот негодяй! Он что, издевается надо мной, принимает меня за мальчишку? Публичное признание в поражении! Не я ли вынудил его вернуть голубой бриллиант?
– Он, наверное, боится, – предположил Вилсон.
– Вы говорите глупости! Арсен Люпен ничего не боится, и то, что он провоцирует меня, подтверждает это.
– Но как он узнал о письме, адресованном вам бароном д’Эмблевалем?
– Откуда я знаю? Вы задаете дурацкие вопросы, дорогой мой!
– Я думал… я представлял себе…
– Что? Что я волшебник?
– Нет, но я видел, как вы творили чудеса!
– Никто не может творить чудеса… и я – не больше, чем другие. Я размышляю, делаю выводы, умозаключения, но не гадаю. Только дураки гадают.
Вилсон принял вид побитой собаки и попытался, чтобы не казаться идиотом, не строить больше догадок о том, почему Шолмс раздраженно вышагивает по комнате взад-вперед. Наконец тот вызвал слугу и приказал подать чемодан. Вилсон счел себя вправе, поскольку перед ним был конкретный факт, раздумывать, делать выводы и заключения, что мэтр собирается в дорогу.
То же усилие мысли позволило ему, как человеку, не боящемуся допустить ошибку, решительно заявить:
– Шолмс, вы отправляетесь в Париж.
– Возможно.
– И отправляетесь туда, главным образом, чтобы ответить на провокацию Люпена, а не для того, чтобы помочь барону д’Эмблевалю.
– Возможно.
– Херлок, я отправляюсь с вами.
– Ах, дорогой мой друг, – воскликнул Шолмс, перестав ходить по комнате, – вы не боитесь, что вашу левую руку постигнет участь правой?
– А что может со мной случиться? Вы же будете рядом.
– В добрый час, смельчак! Мы покажем этому господину, что он, возможно, напрасно бросил нам столь наглый вызов. Скорее, Вилсон, отправимся первым же поездом.
– Не дожидаясь газет, которые обещал прислать барон?
– Зачем?
– Тогда я отправлю ему телеграмму?
– Не нужно. Иначе Арсен Люпен узнает о моем прибытии. А это ни к чему. На этот раз, Вилсон, рисковать нельзя.
После полудня оба друга высадились в Дувре. Путешествие прошло отлично. В скором поезде Кале – Париж Шолмс позволил себе три часа крепкого сна, тогда как Вилсон охранял дверь купе и, рассеянно глядя перед собой, размышлял.
Шолмс проснулся довольным и отдохнувшим. Перспектива нового поединка с Арсеном Люпеном восхищала его, он потирал руки с видом человека, готовящегося наслаждаться.
– Наконец-то, – воскликнул Вилсон с таким же довольным видом, – мы встряхнемся!
На вокзале Шолмс подхватил портпледы и вышел за Вилсоном, несшим багаж, – каждому своя ноша.
– Чудная погода, Вилсон, солнце! Париж принарядился к нашему приезду.
– Но какая толпа!
– Тем лучше, Вилсон! Меньше риска быть замеченными. Никто не узнает нас среди множества людей.
– Господин Шолмс, не так ли?
Англичанин остановился, несколько озадаченный. Кто еще мог назвать его по имени?
Рядом с ним стояла молодая женщина, простая одежда которой только подчеркивала изысканную фигуру. Выражение ее красивого лица было тревожным и скорбным.
Она повторила:
– Вы и есть господин Шолмс?
Поскольку он молчал, из-за замешательства и по привычной осторожности, она в третий раз спросила:
– Я имею честь разговаривать именно с господином Шолмсом?
– И чего вы от меня хотите? – сказал он довольно ворчливым тоном, полагая, что это какая-то сомнительная встреча.
Женщина преградила ему дорогу.
– Послушайте, мсье, это очень важно! Я знаю, что вы отправляетесь на улицу Мюрилло.
– Что вы говорите?
– Я знаю, знаю, на улицу Мюрилло, дом восемнадцать. Так вот, не нужно… Нет, вы не должны туда ехать… Уверяю, вы пожалеете об этом! И не думайте, что я в чем-то заинтересована… На то есть причина, я говорю совершенно искренне.
Шолмс попытался отойти в сторону, но она настаивала:
– О, прошу вас, не упрямьтесь! Если бы я знала, как убедить вас… Посмотрите на меня, посмотрите мне в глаза… они не лгут, они говорят правду.
Дама в упор смотрела на него своими красивыми, серьезными и чистыми глазами, в которых, казалось, отражается ее душа. Вилсон покачал головой:
– У мадемуазель очень честное лицо.
– Ну конечно, – взмолилась она, – вы должны мне верить!
– Я верю, мадемуазель, – ответил Вилсон.
– О, как я счастлива! И ваш друг тоже верит, правда? Я чувствую это, я уверена! Какое счастье! Все уладится! О, какая хорошая мысль пришла мне в голову! Послушайте, мсье, через двадцать минут уходит поезд на Кале, так вот, садитесь в него… Быстрее идите за мной, дорога с этой стороны, вы еще успеваете…
Она попыталась увлечь их за собой, но Шолмс схватил ее за руку и тоном, который попытался сделать по возможности мягким, сказал:
– Извините, мадемуазель, что не могу выполнить вашу просьбу, но я никогда не отказываюсь от поставленной передо мной задачи.
– Умоляю вас… Умоляю вас об этом! Ах, если бы вы могли понять…
Но Херлок Шолмс уже шел дальше.
Вилсон сказал:
– Будьте уверены, он доведет дело до конца. Еще не было случая, чтобы мистер Шолмс потерпел неудачу. – И он последовал за Шолмсом.
«ХЕРЛОК ШОЛМС – АРСЕН ЛЮПЕН»
Эти слова, написанные большими черными буквами, просто бросались в глаза. Шолмс и Вилсон приблизились. Перед ними вереницей шли люди-«сэндвичи» с рекламными щитами. Они держали в руках тяжелые, обитые металлом палки, которыми равномерно ударяли по тротуару, а на спине у них висели огромные афиши:
«МАТЧ ХЕРЛОК ШОЛМС – АРСЕН ЛЮПЕН. ПРИЕЗД АНГЛИЙСКОГО ЧЕМПИОНА. ВЕЛИКИЙ ДЕТЕКТИВ БЕРЕТСЯ РАСКРЫТЬ ТАЙНУ УЛИЦЫ МЮРИЛЛО. ЧИТАЙТЕ ПОДРОБНОСТИ В “ЭКО ДЕ ФРАНС”».
Вилсон покачал головой:
– Ну, согласитесь же, Херлок, мы обманываем себя, полагая, что работаем инкогнито! Я не удивлюсь, если республиканская гвардия будет ждать нас на улице Мюрилло и там будет устроен официальный прием с тостами и шампанским.
– Когда вы пытаетесь острить, Вилсон, то стоите двоих, – сквозь зубы бросил Шолмс.
Он подошел к шествию с явным намерением схватить и разорвать в клочья и человека, и его щит. Однако у афиш собиралось все больше народу, все шутили и смеялись.
Сдерживая бешеный порыв гнева, Шолмс спросил:
– Когда вас наняли?
– Сегодня утром.
– А когда вы начали это шествие?
– Час назад.
– Но афиши были уже готовы?
– Да, само собой. Когда мы пришли утром в агентство, они уже были там.
Значит, Арсен Люпен предусмотрел то, что Шолмс согласится вступить в сражение. Более того, письмо, написанное Люпеном, доказывало, что он желал этого сражения, что в его планы входило еще раз померяться силами со своим соперником. Почему? Какая причина подталкивала его снова вступить в бой?
Шолмс какое-то мгновение колебался. Люпен должен быть абсолютно уверенным в своей победе, если так дерзко себя ведет. И не попадут ли они в ловушку, откликнувшись на первое же приглашение?
– Идемте, Вилсон. Кучер, улица Мюрилло, дом восемнадцать, – внезапно оживившись, воскликнул он.
Шолмс вскочил в экипаж. Вены у него вздулись, кулаки сжались, как если бы он приготовился боксировать.
На улице Мюрилло стояли роскошные частные особняки, одной стороной обращенные к парку Монсо. Одним из самых красивых зданий был дом номер 18, где проживал барон д’Эмблеваль с женой и детьми. Особняк был меблирован самым роскошным образом и с художественным вкусом, как и подобает жилищу миллионера. Перед ним находился внутренний дворик, окруженный служебными помещениями. Позади дома ветви садовых деревьев переплетались с деревьями парка.
Позвонив, англичане пересекли дворик и были встречены ливрейным лакеем, который отвел их в небольшой салон, расположенный в другом конце дома.
Они уселись, разглядывая драгоценные безделушки, украшавшие будуар.
– Красивые вещи, – прошептал Вилсон, – есть вкус и фантазия. Можно сделать вывод, что люди, имеющие возможность отыскать такие вещи, не слишком молоды, лет пятидесяти, может быть…
Он не договорил. Дверь открылась, и вошел господин д’Эмблеваль в сопровождении жены.
Вопреки умозаключениям Вилсона, они были молоды, элегантно выглядели, их движения и речь были быстрыми. Они принялись рассыпаться в благодарностях.
– Как мило с вашей стороны! Такое беспокойство… Мы благодарны неприятности, что случилась с нами, ведь она доставила нам удовольствие…
«Как они очаровательны, эти французы!» – подумал Вилсон, не чуравшийся глубокомысленных наблюдений.
– Но время – деньги, – воскликнул барон, – тем более ваше, господин Шолмс. Поэтому перейдем к делу! Что вы думаете о нем? Рассчитываете ли довести его до победного конца?
– Чтобы довести дело до победного конца, сначала следует с ним ознакомиться.
– Так вы ничего не знаете?
– Нет, поэтому прошу вас рассказать все подробно, ничего не опуская. О чем идет речь?
– О краже.
– Когда она случилась?
– В прошлую субботу, – ответил барон, – в ночь с субботы на воскресенье.
– Значит, прошло уже шесть дней. Итак, рассказывайте.
– Следует сказать, мсье, что мы с женой, несмотря на то, что наше положение требует определенного образа жизни, редко выходим в свет. Воспитание детей, необходимые приемы – вот наша жизнь. Все вечера, или почти все, мы проводим здесь, в этой комнате, в будуаре моей жены, где разместили некоторые произведения искусства. Так вот, в прошлую субботу, около одиннадцати часов, я выключил свет, и мы с женой ушли, как обычно, в свою комнату.
– Где она находится?
– Рядом. Видите дверь? На следующий день, то есть в воскресенье, я проснулся рано. Поскольку Сюзанна, моя жена, еще спала, я прошел как можно более бесшумно в этот будуар, чтобы не разбудить ее. Каково же было мое удивление, когда я заметил, что окно открыто, тогда как накануне вечером мы его закрыли.
– Прислуга…
– Сюда никто не входит, пока мы не позвоним. К тому же я всегда из предосторожности запираю вот эту, вторую дверь, сообщающуюся с прихожей. Так вот, окно наверняка было открыто снаружи. К тому же есть подтверждение этому: второе стекло в правом оконном переплете, рядом со шпингалетом, было разбито.
– А это окно?
– Это окно, как вы можете видеть, выходит на небольшую террасу, окруженную балконом с каменной оградой. Сейчас мы на втором этаже, и вы видите сад позади дома, ограду, отделяющую нас от парка Монсо. Поэтому я уверен, что человек проник сюда из парка, перелез через решетку по лестнице и залез на террасу.
– Вы говорите, что уверены в этом?
– Мы обнаружили с каждой стороны ограды, в мягкой земле цветников, углубления, оставленные двумя ножками лестницы, и два углубления были внизу, у террасы. Наконец, на балконе видны две небольшие царапины, очевидно нанесенные ножками лестницы.
– Разве парк Монсо не закрывается на ночь?
– Да, закрывается, но в доме номер четырнадцать идет ремонт. Оттуда легко было забраться.
Херлок Шолмс несколько мгновений размышлял, а потом сказал:
– Перейдем к краже. Значит, она произошла в комнате, где мы сейчас находимся?
– Да. Между Мадонной двенадцатого века и резной серебряной скинией стояла небольшая еврейская лампа. Она исчезла.
– Это все?
– Все.
– Так, а что вы называете еврейской лампой?
– Были раньше медные лампы, состоящие из подставки и сосуда, в который наливали масло. Из этого сосуда выходили две или несколько горелок для фитилей.
– В общем, это не особенно ценные предметы.
– Действительно, не особенно ценные. Но в таких лампах имеются тайники. В такой тайник мы имели обыкновение класть великолепное старинное, очень дорогое украшение – золотую химеру, украшенную рубинами и изумрудами.
– Откуда у вас такая привычка?
– Честное слово, мсье, не знаю, что и сказать. Может быть, это просто такая шутка – использовать тайник подобного рода.
– Никто об этом не знал?
– Никто.
– Разумеется, кроме укравшего химеру, – констатировал Шолмс, – иначе он не утруждал бы себя кражей еврейской лампы.
– Разумеется. Но как он мог узнать, если мы и сами случайно открыли этот тайник?
– Та же случайность могла произойти и с кем-то еще, с прислугой, с кем-то, вхожим в ваш дом… Но продолжим: вы поставили в известность полицию?
– Конечно. Следователь проводил расследование. Хроникеры-детективы всех основных газет провели собственные расследования. Но, как я и писал, похоже, что у этого дела нет ни малейшего шанса быть раскрытым.
Шолмс поднялся, направился к окну, осмотрел оконную раму, террасу, балкон, при помощи лупы изучил две царапины на камне и попросил господина д’Эмблеваля проводить его в сад.
В саду Шолмс сел в плетеное кресло и задумчиво осмотрел крышу дома. Потом внезапно направился к двум маленьким деревянным ящичкам, которыми прикрыли, чтобы сохранить четкость отпечатков, отверстия, оставленные у подножия террасы ножками лестницы. Он поднял ящички, встал на колени, наклонился так, что лицо его оказалось сантиметрах в двадцати от земли, и принялся изучать отпечатки, делать измерения. Ту же операцию он проделал с решеткой ограды, но это длилось не так долго.
Наконец все было завершено.
Они вернулись в будуар, где их ждала мадам д’Эмблеваль.
Шолмс некоторое время молчал, затем сказал:
– С самого начала вашего рассказа, господин барон, я был потрясен видимой простотой вторжения. Использовать лестницу, вырезать стекло, выбрать предмет кражи и уйти – такие вещи не делаются просто так. Все это совершенно ясно, совершенно очевидно.
– И что же?
– А то, что кража еврейской лампы была совершена под руководством Арсена Люпена…
– Арсена Люпена! – воскликнул барон.
– Но это было совершено без участия извне, и никто не входил в этот особняк… Возможно, какой-то слуга спустился из своей мансарды на террасу по водосточной трубе, которую я приметил в саду.
– Но где доказательства?
– Арсен Люпен не вышел бы из будуара с пустыми руками.
– С пустыми руками? А лампа?
– Кража лампы не помешала бы ему взять табакерку, украшенную бриллиантами, или это колье со старинными опалами. Ему достаточно было сделать два шага. Если он их не сделал, значит, не увидел.
– А как же обнаруженные следы?
– Комедия! Спектакль, разыгранный, чтобы отвести подозрения!
– А царапины на балюстраде?
– Фальшивка! Нанесены наждачной бумагой. Вот, смотрите, я подобрал несколько ее кусочков.
– А следы, оставленные ножками лестницы?
– Фарс! Посмотрите внимательно на два прямоугольных отверстия у фундамента террасы и на два отверстия около ограды. У них одинаковая форма, но если здесь они параллельны, то там – нет. Измерьте расстояние, отделяющее каждое отверстие от соседнего, – оно меняется в зависимости от места. У основания террасы – двадцать три сантиметра. Вдоль ограды – двадцать восемь сантиметров.
– И каковы ваши выводы?
– Поскольку они имеют одинаковую форму, я полагаю, что четыре отверстия были сделаны при помощи одной деревяшки, соответствующим образом обточенной.
– Самым лучшим аргументом была бы сама эта деревяшка.
– Вот она, – сказал Шолмс, – я подобрал ее в саду, под горшком с лавровым деревом.
Барон был обескуражен. С момента, как англичанин перешагнул порог дома, прошло сорок минут, а он уже и камня на камне не оставил от фактов, которые казались очевидными. Вырисовывалась совсем другая картина, базирующаяся на серьезном фундаменте, – на умозаключениях самого Херлока Шолмса.
– Обвинение, которое вы предъявляете нашим слугам, очень серьезно, мсье, – сказала баронесса. – Они давно работают в нашей семье, и никто из них не способен нас предать.
– Если ни один из них вас не предавал, то как объяснить то, что это письмо могло прийти ко мне в тот же день и той же почтой, что и написанное вами?
Он протянул баронессе письмо, адресованное ему Арсеном Люпеном.
Мадам д’Эмблеваль была ошеломлена.
– Арсен Люпен… Как он узнал?
– Вы никому не сообщали об этом письме?
– Никому, – сказал барон, – эта идея пришла нам в голову на следующий день, когда мы сидели за столом.
– Слуги присутствовали?
– Только двое наших детей. И еще… нет, Софи и Анриетты уже не было за столом, так ведь, Сюзанна?
Мадам д’Эмблеваль подумала и подтвердила:
– В самом деле, они пошли к мадемуазель.
– К мадемуазель? – поинтересовался Шолмс.
– К гувернантке, мадемуазель Алисе Демэн.
– Стало быть, эта особа не сидит за столом вместе с вами?
– Нет, ей подают отдельно, в ее комнату.
У Вилсона возникла идея.
– Письмо, написанное моему другу Херлоку Шолмсу, было отослано почтой.
– Естественно.
– А кто его относил?
– Доминик, мой лакей уже двадцать лет, – ответил барон. – Любые попытки искать в этом направлении – пустая трата времени.
– Никакие поиски не могут быть пустой тратой времени, – нравоучительно произнес Шолмс.
Первое расследование завершилось. Шолмс попросил разрешения удалиться.
Часом позже, за обедом, он увидел Софи и Анриетту, детей баронов д’Эмблеваль, двух хорошеньких девочек восьми и шести лет. Они немного поговорили. Шолмс ответил на любезности барона и его жены такой неприятной гримасой, что они решили умолкнуть. Подали кофе. Шолмс проглотил содержимое чашки и встал из-за стола.
В этот момент вошел слуга и принес адресованное Шолмсу сообщение, переданное по телефону. Шолмс открыл его и прочитал:
«Выражаю свои восторг и восхищение. Полученные вами в столь короткий срок результаты потрясают. Я смущен.
Шолмс с раздражением показал послание барону:
– Теперь вы начинаете верить, мсье, что ваши стены имеют глаза и уши?
– Я ничего не понимаю, – прошептал растерянный господин д’Эмблеваль.
– И я тоже. Зато я понимаю, что здесь ни одно движение не ускользает от Люпена. Ни одно произнесенное слово не остается не услышанным.
Этим вечером Вилсон улегся спать со спокойной совестью выполнившего свой долг человека, у которого осталась одна лишь задача – сон. Поэтому он очень быстро уснул, и ему виделись чудесные сны, в которых он преследовал Люпена и самостоятельно его задерживал. Преследование ощущалось настолько реально, что он проснулся.
Кто-то прикасался к его кровати. Он выхватил револьвер.
– Еще одно движение, Люпен, и я выстрелю.
– Черт возьми! Это уж слишком, старина!
– Как, это вы, Шолмс? Я вам нужен?
– Мне нужны ваши глаза. Вставайте…
Он подвел Вилсона к окну.
– Смотрите… с другой стороны ограды…
– В парке?
– Да. Вы ничего не видите?
– Я ничего не вижу.
– Да нет, вы кое-что видите.
– О, в самом деле, какая-то тень… даже две.
– Ну вот, видите? Около ограды… смотрите, они шевелятся. Не будем терять время.
Держась за перила, они в темноте спустились вниз и оказались в комнате, выходившей на площадку сада, и через стеклянную дверь увидели два силуэта на том же месте.
– Занятно, – сказал Шолмс, – мне кажется, что я слышу в доме какой-то шум.
– В доме? Невозможно! Все спят.
– И все же прислушайтесь…
В этот момент со стороны ограды раздался тихий свист, и они увидели неяркий свет, который, казалось, шел из дома.
– Должно быть, д’Эмблевали зажгли свет, – прошептал Шолмс. – Это их комната находится над нами.
– Да, наверное, это их мы слышали, – сказал Вилсон. – Может, они собираются наблюдать за оградой.
Второй раз свист прозвучал тише.
– Не понимаю, не понимаю, – раздраженно сказал Шолмс.
– И я тоже, – признался Вилсон.
Шолмс повернул ключ в замке, отодвинул засов и тихонько толкнул створку двери.
Третий свист, на этот раз более громкий и с другой модуляцией. Шум над их головами усилился.
– Я бы сказал, что это на террасе будуара, – прошептал Шолмс.
Он просунул голову в приоткрытую дверь, но сразу же отпрыгнул назад. Вилсон выглянул. Совсем рядом с ними кто-то приставлял к стене лестницу у балкона террасы.
– Дьявол, – прошептал Шолмс, – в будуаре кто-то есть! Вот откуда шум. Скорее убираем лестницу.
Но в этот момент неизвестный соскользнул вниз, лестницу убрали, и человек, прихвативший ее, побежал к ограде, где его поджидали сообщники. Шолмс и Вилсон рванулись следом и догнали человека, когда тот приставлял лестницу к ограде. Из-за ограды раздались два выстрела.
– Вы ранены? – закричал Шолмс.
– Нет, – ответил Вилсон.
Он схватил человека и попытался остановить его. Но тот развернулся и, удерживая преследователя одной рукой, другой нанес удар ножом ему прямо в грудь. Вилсон вскрикнул, пошатнулся и упал.
– Проклятие, – прорычал Шолмс, – если его убили, и я убью!
Он уложил Вилсона на лужайке и ринулся к лестнице. Но было поздно: неизвестный уже перелез через ограду к сообщникам, и все они скрылись в чаще.
– Вилсон, Вилсон, ну же, ничего страшного… Простая царапина.
Двери особняка распахнулись. Появился господин д’Эмблеваль, за ним слуги со свечами в руках.
– Что? Что случилось, – закричал барон, – господин Вилсон ранен?
– Ничего, обычная царапина, – повторил Шолмс, пытаясь обмануть себя.
Кровь текла ручьем, лицо Вилсона было мертвенно-бледным. Двадцатью минутами позже доктор констатировал, что острие ножа прошло в четырех миллиметрах от сердца.
– В четырех миллиметрах от сердца! Этому Вилсону всегда везло, – констатировал Шолмс.
– Повезло, повезло, – повторил доктор.
– Черт возьми! Благодаря крепкой конституции он еще хорошо отделался…
– Шесть недель постельного режима и два месяца на выздоровление.
– Не больше?
– Нет, если не будет осложнений.
– А почему, черт подери, вы думаете, что возможны осложнения?
Полностью успокоившись, Шолмс пошел в будуар к барону. На этот раз таинственный посетитель уже не был так скромен. Он совершенно беспардонно прихватил табакерку, украшенную бриллиантами, колье с опалами, а также все, что могло уместиться в карманах настоящего налетчика.
Окно было открыто, одно из стекол аккуратно вырезано. Общий осмотр на рассвете показал, что лестницу позаимствовали из ремонтирующегося дома, откуда и пришел взломщик.
– Короче говоря, – сказал господин д’Эмблеваль не без иронии, – это точное воспроизведение кражи еврейской лампы.
– Да, если мы согласимся с первым вариантом, принятым полицией.
– Так вы не согласны с этим? Вторая кража не заставила вас изменить мнение о первой?
– Нет, мсье.
– Невероятно! У вас есть несомненное доказательство того, что нападение, происшедшее сегодня ночью, было совершено кем-то извне, а вы продолжаете настаивать, что еврейская лампа была похищена кем-то из нашего окружения?
– Кем-то, кто живет в вашем особняке.
– Да объясните же!
– Я ничего не объясняю, мсье, я констатирую два факта, связанных между собой лишь формально, я рассматриваю их по отдельности и ищу связующее их звено.
Его убежденность казалась настолько серьезной, а действия выглядели настолько обоснованными, что барон согласился:
– Хорошо. Сообщим комиссару…
– Ни в коем случае, – тут же воскликнул англичанин, – ни в коем случае! Я обращусь к этим людям только тогда, когда возникнет необходимость.
– Однако… как же стрельба?
– Не имеет значения!
– А ваш друг?
– Мой друг всего лишь ранен. Устройте так, чтобы доктор хранил молчание. А я отвечаю за все, что связано с полицией.
Два дня прошли без каких-либо происшествий. Шолмс продолжал свое расследование с невероятной тщательностью. Его самолюбие подпитывалось воспоминанием о смелом вторжении, совершившимся у них на глазах и увенчавшимся успехом, несмотря на его присутствие. Он без устали обыскивал особняк и сад, разговаривал с прислугой, подолгу задерживался в кухне и на конюшне и, хотя не обнаружил улик, проливавших свет на случившееся, не терял присутствия духа.
«Я его найду, – думал он, – здесь я его найду. В данном случае речь не идет, как в деле с Белокурой дамой, о движении наугад и о достижении неизвестной цели неизвестными путями. На этот раз я нахожусь на поле боя, и мой враг – уже не только неуловимый и невидимый Люпен. Его сообщник из плоти и крови находится в особняке. Достаточно малейшей детали – и я ухвачусь за ниточку».
И эту деталь (благодаря которой Шолмс сделал свои умозаключения со столь изумительной виртуозностью, что дело о еврейской лампе считается одним из тех, где он победоносно продемонстрировал свой полицейский гений) ему предоставил случай.
На третий день после полудня Шолмс, войдя в комнату, расположенную над будуаром, где дети делали уроки, встретил Анриетту, младшую из сестер. Она искала свои ножницы.
– Знаешь, – сказала она Шолмсу, – я тоже делаю бумажки вроде тех, что ты получил в тот вечер.
– В тот вечер?
– Да, после обеда. Ты получил бумажку с такими наклеенными полосочками… ну, ты знаешь, телеграмму… так вот, я тоже такие делаю.
Она вышла. Для любого другого человека эти слова показались бы ничего не значащими рассуждениями ребенка. Шолмс рассеянно их выслушал и продолжил осмотр. Но вдруг его заинтересовала последняя фраза, и он побежал вслед за девочкой. Он догнал ее на лестнице следующего этажа и спросил:
– Так ты тоже наклеиваешь полосочки на бумагу?
Анриетта гордо сообщила:
– Ну да, я вырезаю слова и наклеиваю их.
– А кто показал тебе такую игру?
– Мадемуазель, моя гувернантка. Я видела, как она в нее играет. Она берет слова из газет и наклеивает их…
– И что она делает?
– Телеграммы, письма, а потом отправляет их.
Херлок Шолмс вернулся в комнату для занятий, чрезвычайно заинтригованный этим признанием и пытаясь сделать из него соответствующие выводы.
Газеты, целая пачка газет лежала на камине. Он развернул их и действительно увидел недостающие группы слов и даже целые строчки, аккуратно вырезанные. Но достаточно было прочитать предшествующие или последующие слова, чтобы понять: недостающие вырезались ножницами наугад, очевидно Анриеттой. Возможно, в пачке газет были и те, которые вырезала сама мадемуазель. Но как удостовериться в этом?
Херлок машинально перелистал школьные учебники, лежавшие на столе, потом другие – с полок книжного шкафа. И вдруг у него вырвалось радостное восклицание. В глубине шкафа, под сваленными там старыми тетрадями, он обнаружил детский букварь и на одной из страниц увидел пустоту.
Он посмотрел: это был список дней недели. Понедельник, вторник, среда. Недоставало слова «суббота». А похищение еврейской лампы случилось ночью в субботу.
Херлок почувствовал легкое биение сердца, которое всегда самым точным образом предвещало, что он попал в центр интриги. Это щемящее предчувствие истины, ощущение уверенности никогда не обманывало его.
Взбудораженный, уверенный в себе, он принялся листать букварь, и его ожидал следующий сюрприз.
Это была страница, написанная заглавными буквами, а затем шла строчка с цифрами.
Девять букв и три цифры были аккуратно вырезаны.
Шолмс выписал их в свой блокнот в том порядке, в котором они шли, и получил следующий результат:
АВЕЙКОТЧЭ – 237
– Ну и ну, – прошептал он, – на первый взгляд это ничего особенного не обозначает.
Можно ли было, перемешав все эти буквы и использовав их, сложить одно, два или три полных слова?
Шолмс безуспешно пытался это сделать.
Перед ним вырисовывалось единственное решение, которое так и просилось на карандаш. В конце концов оно показалось ему правильным, так как соответствовало логике фактов и согласовывалось с общими обстоятельствами.
Учитывая, что на странице букваря каждая буква алфавита повторялась только раз, вполне возможно, даже очевидно – перед ним были неполные слова, дополненные буквами, позаимствованными с других страниц. В таком случае, если не считать пропуска, загадка решалась следующим образом:
ОТВЕЧАЙТ-ЭК-237
С первым словом все было ясно: «отвечайте». Недоставало буквы «Е», потому что эту букву уже использовали и ее больше не было.
Что касается второго незавершенного слова, то оно, несомненно, образовывало вместе с числом 237 адрес, посылаемый автором получателю письма. Сначала назначался день – суббота, а ответ предполагался по адресу ЭК 237.
Или ЭК 237 было адресом до востребования, или буквы ЭК составляли часть неполного слова. Шолмс перелистал букварь: на следующих страницах не было ни одного вырезанного слова. Следовательно, нужно было до получения следующего послания придерживаться найденного объяснения.
– Забавно, правда?
Это вернулась Анриетта. Он ответил:
– Еще бы! Вот только нет ли у тебя других бумажек? Или, может быть, уже вырезанных слов, которые я мог бы наклеить?
– Бумажек? Нет. К тому же мадемуазель будет недовольна.
– Мадемуазель?
– Да, она уже бранила меня.
– За что?
– Потому что я вам кое-что рассказала. Она говорит, что никогда ничего не надо рассказывать о тех, кого любишь.
– Ты совершенно права.
Анриетта, казалось, была восхищена похвалой, настолько, что достала из полотняного мешочка, приколотого к платью, несколько лоскутков, три пуговицы, два кусочка сахара и наконец бумажный квадратик, который и протянула Шолмсу.
– Держи.
Там был указан номер фиакра – 8279.
– А откуда у тебя это?
– Он выпал из ее кошелька.
– Когда?
– В воскресенье во время мессы, когда она доставала мелочь для подаяния.
– Отлично. А я подскажу, как сделать так, чтобы тебя не бранили: не рассказывай мадемуазель, что ты меня видела.
Шолмс отправился к господину д’Эмблевалю и принялся расспрашивать его о мадемуазель.
Барон от удивления даже отпрянул.
– Алиса Демэн? Да как вы могли подумать? Это невозможно!
– Сколько она уже у вас работает?
– Только год, но я не знаю человека более спокойного, которому бы я так доверял.
– А как могло случиться, что я ее еще не видел?
– Ее не было два дня.
– А сейчас?
– Как только она вернулась, тотчас же решила отправиться ухаживать за вашим другом. Она обладает всеми качествами сиделки: добрая, предупредительная… Мне кажется, господин Вилсон очарован ею.
– О! – только и произнес Шолмс, совсем пренебрегший новостями о своем старом товарище. Он немного подумал и осведомился: – А в воскресенье днем она отлучалась из дому?
– На следующий день после кражи?
– Да.
Барон позвал жену и задал этот вопрос ей. Она ответила:
– Мадемуазель уходила, как обычно, на одиннадцатичасовую мессу с детьми.
– А до этого?
– До этого? Нет… или же… Я была так потрясена этой кражей, однако припоминаю, что накануне она просила у меня разрешения отлучиться в воскресенье утром… кажется, чтобы увидеть какую-то кузину, которая будет проездом в Париже. Но, я надеюсь, вы ее не подозреваете?
– Нет, но я хотел бы ее увидеть.
Он поднялся в комнату Вилсона. Женщина, одетая сиделкой, в длинном сером полотняном платье склонилась над больным, давая ему питье. Когда она повернулась, Шолмс узнал молодую женщину с Северного вокзала.
Между ними не произошло никакого объяснения. Алиса Демэн улыбнулась кротко, без всякого смущения. Взгляд ее был очаровательным и серьезным. Англичанин хотел заговорить, но только промямлил что-то и умолк. А она вернулась к своему занятию, спокойно прошлась по комнате на глазах удивленного Шолмса, передвинула флаконы, свернула и развернула бинты и снова ласково улыбнулась ему.
Херлок Шолмс спустился вниз, увидел во дворе автомобиль господина д’Эмблеваля, сел в него и велел ехать в Леваллуа, в гараж, адрес которого был написан на бумажке со списком гаражей, отданной ему ребенком. Кучера Дюпре, управлявшего воскресным утром фиакром под номером 8279, не было на месте, поэтому Шолмс отослал автомобиль и стал дожидаться перерыва.
Кучер Дюпре рассказал, что он в самом деле «катал» даму в районе парка Монсо – некую молодую женщину в черном. На лице пассажирки была густая вуаль, и она казалась весьма взволнованной.
– У нее был с собой какой-нибудь пакет?
– Да, довольно большой.
– И куда вы отвезли ее?
– Авеню де Терн, угол площади Сен-Фердинан. Там она оставалась минут двенадцать, затем мы вернулись в парк Монсо.
– Вы узнали бы дом на авеню де Терн?
– Само собой, черт побери! Вас туда отвезти?
– Немедленно. Но сначала отвезите меня на набережную Орфевр, тридцать шесть.
В префектуре полиции ему повезло: он сразу же встретил главного инспектора Ганимара.
– Вы свободны, господин Ганимар?
– Если речь идет о Люпене, то нет.
– Да, это касается Люпена.
– Тогда я не сдвинусь с места.
– Как! Вы отказываетесь…
– Я отказываюсь от невозможного! Я устал от неравной борьбы, когда мы уверены в своем поражении. Это трусость, это абсурд, понимайте, как хотите, мне наплевать! Люпен сильнее нас. Поэтому нам остается только признать себя побежденными.
– Я не признаю себя побежденным.
– Он вас победит, как и всех остальных.
– Хорошо, это будет зрелище, которое, наверное, доставит вам удовольствие!
– Ладно, пусть будет по-вашему, – сказал Ганимар с невинным видом. – Поскольку вам не терпится быть побитым, пойдемте.
Они сели в фиакр. По их приказу кучер остановился неподалеку от указанного дома, с другой стороны проспекта, около небольшого кафе с открытой террасой, где они и разместились между лавровыми деревьями и бересклетами. Начинало смеркаться.
– Официант, – подозвал Шолмс, – принесите письменные принадлежности.
Он что-то написал и снова подозвал официанта:
– Отнесите это письмо консьержу в дом напротив. Думаю, это вон тот человек в картузе, который курит у входа.
Прибежал консьерж. Ганимар представился ему главным инспектором, а Шолмс поинтересовался, не приходила ли сюда утром в воскресенье некая молодая дама в черном.
– В черном? Да, около девяти часов, та самая, которая заходит на третий этаж.
– Вы ее часто видите?
– В последнее время частенько, а в последние две недели – почти каждый день.
– А после воскресенья?
– Только один раз… не считая сегодняшнего дня.
– Как, она пришла?
– Она здесь.
– Она здесь?!
– Уже десять минут. Ее экипаж ждет на площади Сен-Фердинан, как обычно. Да, точно, я столкнулся с ней на пороге.
– А кто живет на третьем этаже?
– Двое. Мадемуазель Ланже, модистка, и господин, месяц назад снявший под именем Брессона две меблированные комнаты.
– Почему вы говорите «под именем»?
– Мне кажется, что это имя вымышленное. Моя жена у него убирается. Так вот, у него нет и двух рубашек с одинаковыми инициалами.
– Чем он занимается?
– Что вам сказать? Он почти всегда отсутствует. Три дня как не возвращался.
– А возвращался ли он ночью с субботы на воскресенье?
– Ночью с субботы на воскресенье? Погодите-ка, дайте вспомнить… Да, в субботу вечером он пришел и больше никуда не отлучался.
– Что это за человек?
– Честное слово, даже не знаю, что и сказать. Он всякий раз меняется! То он высокий, то маленький, то толстый, то щупленький, то брюнет, то блондин… Я не всегда его узнаю.
Ганимар и Шолмс переглянулись.
– Это он, – прошептал инспектор, – это точно он.
В какой-то момент старый полицейский растерялся. Можно было судить об этом по тому, как он судорожно сглотнул и сжал кулаки.
Шолмс, хотя и был хладнокровнее, тоже ощутил, как защемило сердце.
– Смотрите, – сказал консьерж, – вот эта девушка.
Мадемуазель действительно вышла из дома и пошла через площадь.
– А вот и господин Брессон.
– Господин Брессон? Который?
– Да тот, с пакетом в руке.
– Но он не обращает на девушку внимания. Она одна идет к экипажу.
– А-а, по правде сказать, я никогда не видел их вместе.
Полицейские встали. При свете фонарей они рассмотрели мужчину, удалявшегося в направлении, противоположном площади.
– За кем вы предпочитаете следить? – спросил Ганимар.
– За ним, черт возьми! Это крупная дичь.
– Тогда я буду следить за девушкой, – предложил Ганимар.
– Нет, нет, – поспешно ответил англичанин, который не хотел открывать Ганимару подробностей дела, – я знаю, где найти эту девушку. Идите со мной.
Держась на расстоянии, временами прячась за пешеходами и киосками, они начали преследование Люпена. Делать это было несложно, потому что он не оборачивался и шел быстро, слегка прихрамывая на правую ногу. Прихрамывание было таким легким, что лишь натренированный взгляд наблюдателя мог это заметить. Ганимар сказал:
– Кажется, он хромает. – И добавил: – Эх, два-три полицейских – и мы схватили бы нашего приятеля! Мы рискуем упустить его из виду.
Но до порт де Терн ни одного полицейского видно не было, а после выхода за крепостные стены Парижа им не приходилось рассчитывать на чью-то помощь.
– Разделимся, – сказал Шолмс, – место тут пустынное.
Это был бульвар Виктора Гюго. Они пошли каждый по своей стороне тротуара, вдоль деревьев.
Так они двигались двадцать минут, пока Люпен не свернул влево и не вышел к Сене. Там они увидели, что Люпен спускается на берег. Он оставался внизу несколько секунд, и они не могли видеть, что он делает. Потом он поднялся на набережную и двинулся дальше. Они прижались к столбам кованой ограды. Люпен прошел прямо перед ними. Пакета в руках у него уже не было.
Когда он удалился, из-за угла дома появился какой-то субъект и проскользнул между деревьев.
Шолмс прошептал:
– Мне кажется, этот тип тоже следит за ним.
– Да, похоже, мы видели его по дороге.
Преследование возобновилось, усложнившись из-за присутствия незнакомца. Люпен вернулся тем же путем, снова прошел через порт де Терн и вернулся в дом на площади Сен-Фердинан.
Консьерж закрывал дверь, когда появился Ганимар.
– Вы видели его, не так ли?
– Да, я зажигал газ на лестнице, а он открывал дверь ключом.
– С ним никого не было?
– Никого, у него никакой прислуги. Он никогда не ест дома.
– А черного хода здесь нет?
– Нет.
Ганимар сказал Шолмсу:
– Проще всего было бы мне остаться у дверей Люпена, а вам пойти за полицейским комиссаром с улицы Демур. Я напишу вам записку.
Шолмс возразил:
– А если за это время он сбежит?
– Но я же остаюсь здесь!
– Битва один на один с ним будет неравной.
– Но не могу же я вломиться к нему, у меня нет на это права, тем более ночью.
Шолмс пожал плечами.
– Если вы арестуете Люпена, никто не будет придираться к тому, как именно вы его арестовывали. Да и вообще, о чем речь? Нам нужно только позвонить. А там посмотрим, что делать дальше.
Они поднялись на этаж. Двустворчатая дверь находилась на лестничной клетке слева. Ганимар позвонил. Никакого ответа. Он позвонил снова. Никого.
– Заходим, – прошептал Шолмс.
– Да, идем.
Тем не менее они замерли с нерешительным видом. Как люди, колеблющиеся в момент совершения решительного поступка, они боялись действовать, им все еще казалось невероятным, что Арсен Люпен находится тут, совсем рядом с ними, за хрупкой перегородкой, которую можно было разбить ударом кулака. Оба они слишком хорошо его знали, этого дьявола во плоти, чтобы допустить, что он даст себя так глупо схватить. Нет, нет, тысячу раз нет, его там уже не было. Через соседние дома, по крышам, по заранее заготовленному ходу он должен был скрыться, и снова они схватят одну лишь тень Люпена.
Они вздрогнули. Едва уловимый шум, словно легкий шелест в тишине, донесся из-за двери. У Шолмса и Ганимара возникло впечатление, уверенность, что Арсен Люпен все-таки внутри, за тонкой деревянной перегородкой, что он слушает их, что он их слышит.
Что делать? Ситуация становилась трагической. Несмотря на хладнокровие двух матерых детективов, оба так сильно переживали, что им казалось, будто они слышат биение своих сердец.
Ганимар обменялся с Шолмсом взглядом и с силой ударил кулаком по створке двери.
Послышался шум шагов, как будто никто и не пытался спрятаться.
Ганимар толкнул дверь. Навалившись плечом, Шолмс выбил ее, и они бросились вперед.
И тут же остановились как вкопанные. В соседней комнате раздался выстрел. Затем еще один – и звук падающего тела…
Войдя, они увидели человека, приникшего лицом к мраморной плите камина. Револьвер выпал у него из рук. Его сотрясали предсмертные конвульсии.
Ганимар нагнулся и повернул к себе голову мертвеца. Лицо было в крови, которая текла из двух больших ран – на щеке и на виске.
– Его не узнать, – прошептал Ганимар.
– Черт возьми, – закричал Шолмс, – это не он!
– Откуда вы знаете? Вы даже на него не взглянули.
Англичанин рассмеялся:
– Так вы считаете, что Арсен Люпен из тех, кто кончает жизнь самоубийством?
– Однако мы полагали, что узнали его, увидев на улице.
– Мы полагали, потому что хотели в это поверить. Мы одержимы этим человеком.
– Тогда это один из его сообщников.
– Сообщники Арсена Люпена не кончают жизнь самоубийством.
– Тогда кто это?
Они обыскали труп. В одном его кармане Херлок Шолмс обнаружил пустой кошелек, в другом Ганимар нашел несколько луидоров. Ни на белье, ни на одежде никаких меток не было.
В большой дорожной сумке и в двух чемоданах не оказалось ничего, кроме вещей. На камине – стопка газет. Ганимар перелистал их. Во всех говорилось о краже еврейской лампы.
Часом позже, уже уходя, Ганимар и Шолмс знали об этом странном персонаже только то, что их вторжение привело его к самоубийству.
Кем он был? Почему покончил с собой? Как был связан с делом о еврейской лампе? Кто следил за ним во время прогулки? Столько вопросов, один сложнее другого, столько загадок…
Херлок Шолмс лег спать в плохом настроении, а проснувшись, получил по пневматической почте письмо следующего содержания:
«Арсен Люпен имеет честь известить вас о своей трагической кончине под именем господина Брессона и просит присутствовать на погребальном шествии, на отпевании и захоронении, которые состоятся за счет государства, в четверг, 25 июня».