Глава 2
– Видите ли, старина, – сказал Шолмс, протягивая Вилсону пневматическое письмо от Арсена Люпена, – во всей этой авантюре больше всего раздражает то, что я постоянно чувствую на себе взгляд этого дьявольского господина. Ни одна из моих самых сокровенных мыслей от него не ускользает. Я действую как актер, все шаги которого четко определены мизансценой: идти в определенную сторону, говорить, что предписано, потому что так указывает высшая воля. Вы понимаете, Вилсон?
Вилсон, разумеется, понял бы, если бы не спал глубоким сном человека, температура которого колеблется между сорока и сорока одним градусом. Но услышал Вилсон или нет, для Шолмса не имело никакого значения, и он продолжил:
– Мне следует призвать на помощь всю энергию и задействовать все силы, чтобы не отчаяться. К счастью, эти поддразнивания походят на булавочные уколы, которые только стимулируют. Боль от укола стихает, рана самолюбия затягивается, и я говорю: «Резвись, дорогой мой. Рано или поздно ты сам себя выдашь». Потому что, Вилсон, в конце концов, разве это не Люпен своей первой телеграммой внушил маленькой Анриетте догадку, не он выдал мне тайну переписки Алисы Демэн? Вы забываете об этой подробности, старина.
Он прохаживался по комнате, рискуя разбудить старого товарища, и говорил:
– В конце концов, все идет не так плохо. Пока путь еще в тумане, но я уже начинаю его различать. Прежде всего я установлю, кто такой господин Брессон. Мы с Ганимаром встретимся на берегу Сены, в том месте, где Брессон оставил пакет, и роль этого господина станет нам ясна. А дальше – это партия, которую предстоит сыграть мне и Алисе Демэн. Противник невеликого ума, не так ли, Вилсон? Как вы полагаете, я скоро узнаю смысл фразы из букваря, а также и то, что означают эти две буквы – Э и К? Именно в них все дело, Вилсон.
В этот момент вошла мадемуазель и, увидев жестикулирующего Шолмса, вежливо сказала:
– Господин Шолмс, я рассержусь, если вы разбудите больного. Нехорошо, что вы его беспокоите. Доктор требует полного покоя.
Он смотрел на нее, не говоря ни слова, удивленный, как и в тот первый день, ее необъяснимым хладнокровием.
– Отчего вы так смотрите на меня, господин Шолмс? Что случилось? Мне кажется, вас постоянно тревожит какая-то невысказанная мысль. Какая? Ответьте, прошу вас.
Она вопрошала всем своим видом: вопрос читался на ее открытом лице, в улыбке, в невинном взгляде, во всем ее поведении, даже в том, как она слегка подалась вперед. В ней было столько искренности, что англичанин даже разозлился. Он подошел и тихим голосом сказал ей:
– Брессон вчера покончил с собой.
Она повторила, как будто не поняла:
– Брессон вчера покончил с собой…
Ничто не омрачило ее лица, ничто не выдало попытки солгать.
– Вас предупредили, – сказал он раздраженно, – иначе бы вы, по крайней мере, вздрогнули… О, вы сильнее, чем я думал… Но почему вы скрываете?
Он схватил букварь с картинками, который только что положил на соседний столик, и, открывая место с вырезанной страницей, сказал:
– Не могли бы вы сказать, в каком порядке следует расположить буквы, которых тут не хватает, чтобы узнать точное содержание записки, которую вы послали Брессону за четыре дня до кражи еврейской лампы?
– В каком порядке? Брессон? Кража еврейской лампы?
Она повторяла слова медленно, как будто желая понять их смысл.
Он настаивал.
– Да. Вот вырезанные буквы… на этом кусочке бумаги. Что вы хотели сказать Брессону?
– Вырезанные буквы… что я хотела сказать…
И вдруг она рассмеялась.
– Вот оно что! Понимаю, я – соучастница кражи! Существует некий господин Брессон, похитивший еврейскую лампу и покончивший с собой. А я – подруга этого господина. О, как это занятно!
– Кого же вы навещали вчера вечером на третьем этаже дома на авеню де Терн?
– Кого? Мою модистку, мадемуазель Ланже. А что, моя модистка и мой друг господин Брессон – одно и то же лицо?
Несмотря ни на что, Шолмс колебался. Можно притвориться, чтобы изобразить ужас, радость, удивление, любые чувства, но не безразличие, тем более не смех – веселый и беззаботный.
Однако он еще раз сказал:
– Последний раз спрашиваю: почему в тот вечер на Северном вокзале вы подошли ко мне? И почему уговаривали немедленно уехать и не заниматься кражей?
– Вы слишком любопытны, господин Шолмс, – ответила она с самым непринужденным смехом. – Чтобы наказать вас, я ничего не отвечу, вы ничего не узнаете, вдобавок ко всему вы останетесь сидеть с больным, пока я пойду в аптеку… срочно нужно получить лекарства по рецепту… я убегаю.
Она вышла.
– Я остался в дураках, – прошептал Шолмс. – Я не только ничего у нее не выудил, наоборот, она провела меня.
И он вспомнил дело с голубым бриллиантом и то, как он допрашивал Клотильду Детанж. Блондинка отвечала ему с таким же спокойствием. Видимо, и на этот раз перед ним снова оказалось одно из созданий, защищаемых Арсеном Люпеном, действующих под его непосредственным влиянием, сохраняющих даже в тревожной ситуации и опасности потрясающее спокойствие.
– Шолмс… Шолмс…
Он подошел к Вилсону и склонился над ним.
– Что с вами, старина? Вам нехорошо?
Вилсон шевелил губами, но не мог произнести ни слова. Наконец, сделав над собой усилие, он пролепетал:
– Нет, Шолмс… Это не она… не может быть, чтобы это была она…
– Да что вы выдумываете! А я вам говорю, что это она! Только перед вымуштрованной и воспитанной Люпеном особой я теряю голову и совершаю глупости… Вот и теперь: она знает всю эту историю с букварем… Бьюсь об заклад, и часа не пройдет, как Люпен будет предупрежден. Что я говорю? И часа не пройдет? Да сию же минуту! Аптекарь, срочный заказ по рецепту… Выдумки!
Он выбежал из дома на авеню де Мессин и увидел девушку, входившую в аптеку. Потом она снова появилась, десятью минутами позже, с флаконами и бутылкой, обернутыми белой бумагой. На обратном пути к девушке приблизился некий человек, следивший за ней, с фуражкой в руке. У него был заискивающий вид попрошайки.
Она остановилась, подала ему милостыню и снова пошла своей дорогой.
«Она сказала ему что-то», – подумал англичанин.
Это не было уверенностью – скорее, им руководила сильно развитая интуиция, заставившая поменять тактику. Поэтому он не стал следить за девушкой, а пустился по следу фальшивого попрошайки.
Они вышли на площадь Сен-Фердинан. Человек долго бродил около дома Брессона, иногда посматривая на окна третьего этажа и наблюдая за людьми, входившими в дом.
Через час он вскочил на империал трамвая, направлявшегося в Нейи. Шолмс тоже поднялся туда и сел позади этого человека, немного подальше, рядом с господином, закрывшимся развернутой газетой. При подъезде к окраине города господин опустил газету, и Шолмс увидел Ганимара. Тот шепнул ему на ухо, указывая на попрошайку:
– Это тот самый человек, который вчера вечером следил за Брессоном. Уже целый час он слоняется по площади.
– Есть новости о Брессоне? – спросил Шолмс.
– Да, сегодня утром на его адрес пришло письмо.
– Сегодня утром? Значит, оно было отослано вчера, до того, как отправитель узнал о смерти Брессона.
– Вот именно. Письмо находится у следователя. Но я запомнил следующее: «Он не соглашается ни на какую сделку. Он хочет получить все: и первую вещь, и другие – от второго дела. Иначе он будет действовать». И никакой подписи, – добавил Ганимар. – Как видите, эти несколько строчек нам ничего не дадут.
– Не могу с вами согласиться, господин Ганимар. Эти несколько строчек, напротив, кажутся очень интересными.
– Боже мой! Но почему?
– По известным мне причинам, – ответил Шолмс с дерзостью, с которой обычно разговаривал со своим коллегой.
Трамвай остановился на улице дю Шато, на конечной станции. Человек вышел и спокойно удалился.
Шолмс последовал за ним, приблизившись настолько, что Ганимар испугался:
– Если он обернется, мы будем изобличены.
– Он не обернется.
– Откуда вы знаете?
– Это сообщник Арсена Люпена. А тот факт, что сообщник Люпена уходит вот так, сунув руки в карманы, доказывает, что, во-первых, он знает о слежке, во-вторых, он ничего не боится.
– Однако мы так приблизились к нему…
– Не настолько, чтобы он не мог ускользнуть от нас. Он слишком уверен в себе.
– Полноте, полноте, вы меня разыгрываете. Смотрите, рядом с входом в кафе стоят два полицейских с велосипедами. Если я решу реквизировать велосипед и догнать этого типа, как он, спрашивается, сможет от нас ускользнуть?
– Этот тип, похоже, не слишком обеспокоен такой возможностью. Он и сам реквизирует велосипед!
– Каналья, – произнес Ганимар, – сколько у него апломба!
Субъект и в самом деле подошел к полицейским, когда те собирались сесть на велосипеды, переговорил с ними, сел на третий велосипед, стоявший у стены кафе, и укатил вместе с полицейскими.
Англичанин расхохотался.
– Ну и ну! Мог ли я предвидеть такое? Раз, два, три – и он похищен! И кем? Двумя вашими коллегами, господин Ганимар. О! Он неплохо устроился, этот Арсен Люпен! Два подкупленных им полицейских на велосипедах. Разве я не говорил вам, что наш персонаж слишком спокоен?
– Так что же, – воскликнул раздосадованный Ганимар, – что нам было делать? Хорошо вам смеяться!
– Ну ладно, ладно, не сердитесь. Мы ему отомстим. А сейчас нам нужно подкрепление.
– Фоланфан ждет меня в конце авеню де Нейи.
– Хорошо, забирайте его и возвращайтесь ко мне.
Ганимар удалился, а Шолмс пошел рассматривать следы от велосипедных шин, очень хорошо отпечатавшихся в дорожной пыли, тем более что покрышки были рифлеными. Вскоре он увидел, что следы вели на берег Сены, а три человека свернули в ту же сторону, что и Брессон накануне вечером. Так он дошел до ограды, возле которой сам прятался с Ганимаром. Немного дальше он заметил переплетение рифленых следов, которое говорило о том, что на этом месте велосипедисты останавливались. Как раз напротив находился маленький участок земли, уходивший к Сене, где была пришвартована старая лодка.
Именно там Брессон должен был бросить свой пакет или, скорее, выронить. Шолмс спустился с откоса и увидел, что берег реки постепенно уходит вниз, уровень воды невысокий, и ему было бы легко найти пакет… если только те трое еще не успели его забрать.
«Да нет, – подумал он, – у них не было времени… самое большее четверть часа… Однако почему они пошли по этому пути?»
В лодке сидел рыбак. Шолмс спросил у него:
– Вы не видели трех мужчин на велосипедах?
Рыбак сделал знак, что не видал.
Англичанин настаивал:
– Ну, как же… три человека… они только что останавливались в двух шагах от вас…
Рыбак отложил удочку в сторону, вынул из кармана блокнот, написал что-то, вырвал страничку и протянул Шолмсу.
Англичанин вздрогнул, как от удара молнией. Едва бросив взгляд на бумагу в руке, он увидал серию букв, вырезанных из букваря:
АВЕЙКОТЧЭ-237
Тяжелое солнце уходило за реку. Человек снова углубился в свое занятие, прикрывшись широкими полями соломенной шляпы-колокола. Сложенные сюртук и жилет лежали рядом. Он сосредоточенно удил рыбу, поплавок удочки держался на воде.
Прошла минута, целая минута торжественной и страшной тишины.
«Может быть, это он?» – подумал Шолмс с мучительным беспокойством.
И тут его осенило:
– Это он! Это он! Только он способен сидеть вот так, не вздрагивая от удивления, не шевелясь, не боясь того, что произойдет… Кто еще знал об этой истории с букварем? Алиса предупредила его запиской!
Англичанин вдруг почувствовал, что его рука, его собственная рука ухватилась за рукоятку револьвера, что его взгляд уперся в спину человека немного ниже затылка. Одно движение – и драма завершится, жизнь этого странного авантюриста бесславно оборвется.
Рыбак не шевелился.
Шолмс нервно вцепился в оружие, испытывая непреодолимое желание выстрелить и покончить с этим… В то же время такой ужасный поступок был противен его природе. Смерть неизбежна. Наступит конец.
«Ну же, – подумал он, – пусть он встанет, пусть защищается… или – тем хуже для него… еще секунда… и я стреляю».
Внезапный шум заставил Шолмса повернуть голову, и он увидел Ганимара, приближавшегося вместе с полицейскими.
Тогда, изменив свои намерения, он одним прыжком запрыгнул в лодку, якорь которой сломался от слишком сильного толчка, упал на рыбака и вцепился в него. Оба покатились на дно лодки.
– И что дальше? – прокричал Люпен, защищаясь. – Что вы докажете? Когда один из нас изобьет другого до беспамятства, намного ли он продвинется? Ни вам нечего будет делать со мной, ни мне с вами. Мы так и останемся тут, как два идиота…
Оба весла соскользнули в воду. Лодку начало уносить от берега. С набережной раздавались крики, а Люпен продолжал:
– Бог мой, ну что происходит?! Вы совсем утратили чувство реальности? Такие глупости в вашем возрасте! Такой большой мальчик! Фи, как вы несносны!
Наконец ему удалось вырваться.
Отчаявшись и решившись на крайнюю меру, Херлок Шолмс сунул руку в карман и выругался: Люпен вытащил его револьвер.
Тогда он упал на колени и попытался ухватить одно из весел, чтобы подгрести к берегу, в то время как Люпен старался схватить другое, чтобы отплыть подальше.
– Выйдет – не выйдет, – повторял Люпен. – к тому же ничего не изменится. Если у вас будет весло, то я помешаю вам им воспользоваться… как и вы мне. Так всегда в жизни: пытаешься действовать, а что толку, когда все решает судьба? Послушайте, вы же видите – судьба… судьба решает в пользу старины Люпена. Победа! Течение мне помогает!
Лодка действительно начала удаляться от берега.
– Берегитесь! – закричал Люпен.
На берегу кто-то из полицейских прицелился из револьвера. Шолмс пригнул голову, раздался выстрел, рядом с ними полетели брызги воды.
Люпен рассмеялся.
– Прости меня, Господи, это наш друг Ганимар! То, что вы делаете, – это плохо, Ганимар. Вы имеете право стрелять только в случае законной защиты. Неужели бедняга Арсен привел вас в такую ярость, что вы забыли о своем долге? Ну вот, он опять за свое! Несчастный, вы же застрелите нашего дорогого мэтра. – Он заслонил Шолмса собой и, встав во весь рост в лодке, крикнул, повернувшись к Ганимару: – Теперь я спокоен, цельтесь, Ганимар, прямо в сердце… выше… левее… Промазал! Чертов растяпа, еще выстрел! Да будете вы командовать? Хладнокровнее! Раз, два, три, огонь! Мимо! Черт возьми, вам что, правительство выдает игрушки вместо пистолетов?
Он вытащил револьвер – длинный, большой и плоский – и выстрелил, не целясь.
Инспектор поднес руку к шляпе: пуля проделала в ней дыру.
– Что скажете, Ганимар? О, это качественный выстрел. Поаплодируем, господа! Это револьвер моего благородного друга, мэтра Херлока Шолмса!
И одним взмахом руки он бросил оружие прямо к ногам Ганимара.
Шолмс не мог не улыбнуться и не восхититься. Какая жизненная энергия! Какая юношеская непосредственность и живость! Казалось, он развлекается. Можно было сказать, что чувство опасности доставляет ему физическую радость, что для этого необычного человека целью существования стал поиск опасностей, которые он, играючи, преодолевал.
На обоих берегах реки собралась толпа. Ганимар и его люди следили за лодкой, которая качалась на волнах, тихо увлекаемая течением. Это было неизбежное, математически рассчитанное задержание.
– Признайтесь, мэтр, – закричал Люпен, оборачиваясь к англичанину, – что вы не поменялись бы сейчас местом ни с кем, ни за какое золото Трансвааля! Вы же в первом ряду партера! Но прежде всего пролог, а после мы сразу же перейдем к пятому акту – задержанию или бегству Арсена Люпена. Так вот, дорогой мэтр, хочу задать один вопрос и умоляю вас, чтобы не было недоговоренностей, ответить только «да» или «нет». Откажитесь заниматься этим делом. Еще есть время, и я могу исправить зло, которое вы совершили. Позже я уже ничего не смогу. Договорились?
– Нет.
Лицо Люпена исказилось. Его явно раздражало такое упорство. Он повторил:
– Я настаиваю. Больше ради вас, чем ради себя, настаиваю, поскольку вы же первый пожалеете о своем вмешательстве. Последний раз спрашиваю: да или нет?
– Нет.
Люпен наклонился, отодвинул одну из досок на дне лодки и в течение нескольких минут производил какие-то манипуляции, смысл которых Шолмс не мог понять. Потом он поднялся, сел рядом с англичанином и произнес следующее:
– Полагаю, мэтр, мы пришли на берег реки с одной целью: найти предмет, от которого избавился Брессон. Что до меня, то я назначил свидание нескольким товарищам и уже готов был – об этом говорит мой костюм – произвести небольшое исследование глубин Сены, когда мои друзья сообщили о вашем приближении. Признаюсь вам, кстати, что меня это не удивило, так как я был заранее предупрежден о ходе, позволю себе так выразиться, вашего расследования. Все просто. Как только кто-то проходит по улице Мюрилло, мне тут же звонят по телефону, сообщают о малейших подробностях, которые могут меня заинтересовать, – и я предупрежден! Вы понимаете, что, учитывая обстоятельства… – Арсен Люпен замолчал. Отодвинутая им доска поднялась, и вода небольшими ручейками начала просачиваться в лодку. – Дьявольщина! Не знаю, как это получилось, но у меня есть все основания полагать, что в этой ветхой лодке появилась течь. Вы не боитесь, мэтр?
Шолмс пожал плечами.
Люпен продолжал:
– Сами понимаете, учитывая обстоятельства и зная заранее, что вы будете стремиться в бой тем яростнее, чем больше я буду стараться избежать его, мне было даже приятно сыграть с вами партию, исход которой предопределен, так как все козыри у меня в руках. И я хотел сделать нашу встречу как можно более шумной, чтобы о вашем поражении стало известно всем и никакая другая графиня де Крозон и никакой другой барон д’Эмблеваль не пытались с вашей помощью противостоять мне. Но не надо усматривать в этом, мой дорогой мэтр… – Он снова замолчал и, делая вид, что держит в руках бинокль, принялся осматривать берега. – Проклятие! Они наняли отличную лодку, прямо-таки военный корабль. Вот они уже налегли на весла. Еще минут пять, и они возьмут нас на абордаж. Тогда я пропал! Господин Шолмс, дам вам совет: вы бросаетесь на меня, связываете и отдаете в руки правосудия моей страны. Вам нравится такая программа? Если только мы не потерпим кораблекрушения – в таком случае нам остается только писать завещание. Ну, что вы думаете?
Их взгляды встретились. На этот раз Шолмс понял смысл манипуляций Люпена: тот пробил дно лодки. Вода поднималась. Оба и не пошевелились.
Когда вода поднялась выше щиколоток, англичанин достал кисет с табаком и закурил.
Люпен продолжил:
– Мой дорогой мэтр, примите это всего лишь как смиренное признание моего бессилия перед вами. Преклоняясь перед вами, я соглашаюсь только на те баталии, где победа будет за мной, и избегаю тех, где место сражения выбираю не я. Это означает, что я признаю Херлока Шолмса единственным врагом, которого боюсь, и не скрываю своего беспокойства, когда он стоит на моем пути. Вот, дорогой мэтр, что я хотел сказать вам, потому что судьба оказывает мне честь беседовать с вами. Я жалею лишь об одном: что эта наша беседа происходит в месте, где мы принимаем ножную ванну. Признаюсь, ситуации недостает торжественности… Да что я говорю «ножная ванна»! Скорее, сидячая ванна!
В самом деле, вода уже доходила до уровня скамьи, на которой они сидели, а лодка все погружалась и погружалась.
Невозмутимый Шолмс, казалось, сосредоточился на созерцании неба. Ни за что на свете он не согласился бы показать этому человеку, постоянно подвергающемуся опасности, окруженному толпой, преследуемому сворой полицейских и сохраняющему при этом бодрость духа, ни за что на свете он не согласился бы выказать Люпену даже малейшего признака волнения.
Всем своим видом оба как будто говорили: «Что тут такого? Неужели мы будем волноваться из-за подобных пустяков? Разве не каждый день мы тонем в реке? Можно ли обращать внимание на такие мелочи?» Один из них о чем-то болтал, другой размышлял. И оба под одинаковой маской беспечности скрывали страшный удар, нанесенный по их самолюбию.
Еще минута – и они должны были пойти ко дну.
– Главное, – сформулировал Люпен, – знать, утонем ли мы до или после появления стражей правопорядка, вот в чем дело. Потому что речь даже не идет о кораблекрушении. Мэтр! Это торжественный час для составления завещания. Я завещаю все свое состояние Херлоку Шолмсу, английскому гражданину, с тем чтобы он… но, боже мой, пусть же они поторопятся, эти стражи правопорядка! Отважные ребята! Приятно на них посмотреть. Как слаженно они гребут веслами! Смотрите-ка, да это же бригадир Фоланфан! Браво! Затея с военным кораблем великолепна. Я буду ходатайствовать перед вашим начальством, бригадир Фоланфан. Вы хотели бы получить медаль? Договорились, считайте, что она у вас в кармане. А ваш товарищ Дьези, где же он? На левом берегу, не так ли, среди сотни местных жителей? Получается, если нам удастся избежать кораблекрушения, то на левом берегу меня встретят Дьези и его свита, или же на правом берегу – Ганимар и население Нейи. Тягостная дилемма…
Лодку закрутило, она начала вращаться, и Шолмсу пришлось ухватиться за уключину весла.
– Мэтр, – произнес Люпен, – умоляю вас снять сюртук. Вам легче будет плыть. Нет? Вы отказываетесь? Тогда и я наброшу свой. – Он натянул сюртук, застегнул его на все пуговицы, как Шолмс, и вздохнул: – Трудный же вы человек! Как жаль, что вы упорствуете насчет этого дела… Конечно, вы продемонстрируете все свои возможности, но только впустую! Вы просто понапрасну растрачиваете свою гениальность…
– Господин Люпен, – произнес Шолмс, прерывая наконец свое молчание, – вы слишком много говорите и частенько грешите избытком доверчивости и легкомыслием.
– Упрек суров.
– Вот так, сами того не ведая, всего минуту назад вы предоставили мне сведения, которых недоставало.
– Неужели вам недоставало каких-то сведений, а вы не обмолвились мне об этом?!
– Я ни в ком не нуждаюсь. Ровно через три часа я сообщу разгадку господину и госпоже д’Эмблеваль. Вот единственный ответ…
Он не успел закончить, как лодка пошла ко дну, увлекая их за собой. Потом она вдруг всплыла и перевернулась вверх дном. С обоих берегов раздались крики, потом наступила тревожная тишина, затем снова выкрики: один из тонувших вынырнул.
Это был Херлок Шолмс.
Отличный пловец, он мощными движениями греб к лодке Фоланфана.
– Смелее, господин Шолмс, – прокричал бригадир, – мы здесь! Не сдавайтесь! Им мы займемся потом, мы держим его. Давайте… еще небольшое усилие, господин Шолмс… хватайтесь!
Англичанин ухватился за брошенный канат. Когда он забирался на борт, чей-то голос окликнул его сзади:
– Дорогой мэтр, черт меня подери, вы узнаете ее, разгадку. Я даже удивляюсь, почему вы до сих пор ее не нашли. И что потом? Что вам это даст? Именно тогда вы и проиграете!
С комфортом усевшись на перевернутой лодке и не переставая разглагольствовать, Арсен Люпен сопровождал свою речь торжественными жестами, словно надеясь убедить собеседника.
– Поймите же, дорогой мэтр, ничего тут не поделаешь, совершенно ничего… вы находитесь в жалком положении человека…
Фоланфан прервал его:
– Сдавайтесь, Люпен.
– Вы – грубиян, бригадир Фоланфан, и прервали меня на полуслове. Так вот, я говорил…
– Сдавайтесь, Люпен.
– Дьявол вас забери, бригадир Фоланфан, сдаются только тогда, когда находятся в опасности. Полагаю, вы не будете утверждать, что я подвергаюсь хотя бы минимальной опасности?
– Последний раз, Люпен, предлагаю вам сдаться.
– Бригадир Фоланфан, вы же не собираетесь убить или хотя бы ранить меня – настолько вы опасаетесь, что я ускользну. А если, по чистой случайности, ранение окажется смертельным? Подумайте хорошо, несчастный! Подумайте о старости, отравленной угрызениями совести!
Раздался выстрел.
Люпен пошатнулся, ухватился за лодку, а потом отпустил ее и исчез.
Было ровно три часа, когда все это случилось. Точно в шесть, как и обещал, Херлок Шолмс, облаченный в слишком короткие брюки и слишком узкий пиджак, позаимствованные у трактирщика из Нейи, в фуражке и фланелевой рубашке с шелковыми шнурками вошел в будуар на улице Мюрилло, заранее попросив господина и госпожу д’Эмблеваль назначить ему встречу.
Хозяева обнаружили его расхаживающим по комнате. Он выглядел настолько комично в своей странной одежде, что им еле удалось сдержать смех. С задумчивым видом, ссутулившись, он ходил как заведенный, делая в каждую сторону одинаковое количество шагов, каждый раз наклоняясь в ту же сторону.
Но вот он остановился, схватил какую-то безделушку, повертел ее и снова принялся шагать взад-вперед.
Наконец, остановившись перед ними, Шолмс спросил:
– Мадемуазель здесь?
– Да, она в саду, с детьми.
– Господин барон, поскольку наша сегодняшняя встреча последняя, я хотел бы, чтобы на ней присутствовала мадемуазель Демэн.
– Вот как, в самом деле?
– Погодите немного, мсье. Истина сама выйдет наружу благодаря фактам, которые я приведу, стараясь быть как можно более точным.
– Хорошо. Сюзанна, ты согласна?
Госпожа д’Эмблеваль вышла и тут же вернулась в сопровождении Алисы Демэн. Мадемуазель, выглядевшая бледнее обычного, осталась стоять, прислонившись к столу, и даже не спросила, почему ее позвали.
Шолмс, казалось, не замечал ее. Повернувшись к господину д’Эмблевалю, он произнес тоном, не допускавшим возражений:
– После нескольких дней расследования, мсье, несмотря на то, что определенные события меняли мой взгляд на вещи, повторю вам то, что сказал в первый же момент: еврейская лампа украдена кем-то, живущим в особняке.
– Имя виновного?
– Я знаю его.
– Есть доказательства?
– Тех, которыми я располагаю, хватит, чтобы заставить этого человека сознаться.
– Недостаточно его признания. Нужно, чтобы он вернул нам…
– Еврейскую лампу? Она у меня.
– А колье из опалов? Табакерка?
– Колье из опалов, табакерка, короче говоря, все, что у вас похитили во второй раз, тоже находится у меня.
Шолмс любил такие театральные эффекты и подобную, немного сдержанную, манеру сообщать о своих победах.
Барон и его супруга выглядели ошеломленными и смотрели на него с молчаливым любопытством, что само по себе было наивысшей похвалой.
Шолмс начал подробный рассказ о том, что проделал в течение этих трех дней. Он рассказал о букваре, написал на бумажке фразу, сложенную из вырезанных букв, затем сообщил о прогулке Брессона на берег Сены и о самоубийстве авантюриста, наконец поведал о борьбе, которую он, Херлок Шолмс, вел против Арсена Люпена, о потоплении лодки и исчезновении своего противника.
Когда он закончил, барон сказал:
– Вам остается только раскрыть нам имя виновного. Так кого же вы обвиняете?
– Я обвиняю человека, вырезавшего буквы из букваря и переписывавшегося таким образом с Арсеном Люпеном.
– Откуда вы знаете, что этот человек переписывался с Арсеном Люпеном?
– От самого Люпена.
Он протянул кусочек мятой и мокрой бумаги. Это была страница, вырванная из своего блокнота сидевшим в лодке Люпеном. На ней он и написал фразу.
– Заметьте, – добавил Шолмс с чувством удовлетворения, – никто не заставлял его отдавать эту страницу, обнаруживая себя. Простое ребячество с его стороны, благодаря которому я получил эти сведения.
– Вы получили эти сведения… – произнес барон. – Но я не понимаю….
Шолмс провел карандашом по буквам и цифрам.
АВЕЙКОТЧЭОТ-237.
– И что? – спросил господин д’Эмблеваль. – Это ребус, который вы нам уже показывали.
– Нет. Если вы вглядитесь в этот ребус, то сразу же поймете, как понял я, что он не похож на первый.
– И в чем именно?
– В нем на две буквы больше – «О» и «К».
– В самом деле, а я не заметил…
– Соедините эти две буквы «О» и «К», оставшиеся лишними после слова «отвечайте», и вы увидите, что единственное возможное слово – ЭКО.
– И что это значит?
– Это – «Эко де Франс», журнал Люпена, официальное издание, в котором он публикует свои сообщения. «Отвечайте в «Эко де Франс», в рубрике частных объявлений, номер 237». Это и было тем словом-загадкой, которое я столько времени искал. Именно его Люпен так любезно мне подсказал. Я отправился в контору «Эко де Франс».
– И что вы обнаружили?
– Обнаружил, причем во всех подробностях, историю переписки Арсена Люпена и его… сообщницы.
И Шолмс показал семь газет, открытых на четвертой странице, со следующими подчеркнутыми строчками:
1° АРС. ЛЮП. Дама умол. защит. 540.
2° 540. Жду объяснений. A. Л.
3° А. Л. Под власт. врага. Пропала.
4° 540. Пишите адрес. Проведу расследование.
5° А. Л. Мюрилло.
6° 540. Парк три часа. Фиалки.
7° 237. Договорились субб. Буду воскр. утр. парке.
– И вы называете это подробностями! – вскричал господин д’Эмблеваль.
– Господи, конечно же! Будьте внимательнее, и вы согласитесь со мной. Прежде всего, дама, подписавшаяся как «540», умоляет Арсена Люпена о защите, на что Люпен требует объясниться. Дама отвечает, что находится во власти врага. Безо всякого сомнения, это Брессон. И она пропала, если ей не придут на помощь. Люпен продолжает сомневаться, он еще не решается вступить в контакт с незнакомкой, требует адрес и предлагает провести расследование. Дама сомневается в течение четырех дней (сверьтесь с датами), наконец, подгоняемая обстоятельствами, под влиянием угроз Брессона сообщает название улицы: Мюрилло. На следующий день Арсен Люпен отвечает, что будет в парке Монсо в три часа и просит незнакомку держать в руках букет фиалок как условный знак. Затем восьмидневный перерыв в переписке. У Арсена Люпена и дамы не было необходимости переписываться через газету: они виделись или посылали письма лично. План составлен так, чтобы удовлетворить требования Брессона. Дама должна похитить еврейскую лампу. Остается только назначить день. Дама из осторожности пишет сообщение при помощи вырезанных букв. Она решается на субботу и добавляет: «Отвечайте Эко 237». Люпен подтверждает договоренность, а также то, что в воскресенье утром он будет в парке. В воскресенье утром состоялась кража.
– Действительно, выстраивается единая цепь, – подтвердил барон, – история завершена.
Шолмс продолжил:
– Итак, кража совершилась. Дама вышла в воскресенье утром, отчиталась Люпену о том, что сделала, и отнесла Брессону еврейскую лампу. Дела шли так, как предусматривал Люпен. Полиция, введенная в заблуждение открытым окном, четырьмя отметинами на земле и двумя царапинами на балконе, тут же выдвинула гипотезу о краже со взломом. Дама была спокойна.
– Хорошо, – сказал барон, – допускаю, что это очень логичное объяснение. Но вторая кража…
– Вторая кража была спровоцирована первой. После того как газеты рассказали об исчезновении еврейской лампы, кому-то пришла в голову мысль повторить кражу и присвоить то, что еще не унесли. На этот раз кража была не инсценированной, а настоящей, с настоящим взломом, проникновением и тому подобным.
– Разумеется, это был Люпен…
– Нет, Люпен так глупо не работает. Люпен не стреляет в людей просто так.
– Тогда кто же это?
– Без сомнения, Брессон, но без ведома дамы, которую он шантажировал. Это Брессон проник сюда, это его я преследовал, это он ранил беднягу Вилсона.
– Вы абсолютно в этом уверены?
– Нет никаких сомнений. Один из сообщников Брессона написал ему вчера, до его самоубийства, письмо, доказывающее, что между этим сообщником и Люпеном начались переговоры о возвращении вещей, похищенных из вашего особняка. Люпен требовал всего первую вещь (то есть еврейскую лампу), а также и все вещи от второго дела. Кроме того, он не упускал Брессона из виду. Когда тот пришел вчера вечером на берег Сены, один из товарищей Люпена следил за ним одновременно с нами.
– Что собирался делать Брессон на берегу Сены?
– Он узнал о продвижении моего расследования…
– От кого он узнал?
– От той же самой дамы, которая совершенно справедливо полагала, что находка еврейской лампы не приведет к раскрытию ее кражи. Так вот, Бретон был предупрежден, он собрал в пакет все, что могло его скомпрометировать, и бросил в такое место, где можно было бы его забрать, когда опасность минует. Возвращаясь, он заметил, что мы с Ганимаром идем по его следу. Видимо, на его совести были и другие преступления. Он потерял рассудок и покончил с собой.
– Но что же было в пакете?
– Еврейская лампа и другие безделушки.
– Значит, они не у вас?
– Сразу же после исчезновения Люпена я воспользовался ванной, которую он заставил меня принять, чтобы попасть на место, выбранное Брессоном, и нашел украденные у вас вещи завернутыми в тряпки и промасленную бумагу. Вот они, на этом столе.
Не говоря ни слова, барон перерезал веревки, одним движением разорвал мокрое тряпье, вынул лампу, повернул винт у ее основания, нажал двумя руками на тайник, открутил его, открыл, разделив на две части, и достал золотую химеру, украшенную рубинами и изумрудами.
Она была цела.
За этим обычным, на первый взгляд, рассказом, за простым изложением фактов скрывалась настоящая трагедия. Это стало формальным, прямым, неоспоримым обвинением, предъявленным Шолмсом мадемуазель Алисе Демэн. Она красноречиво молчала.
Пока продолжалось жестокое и последовательное изложение мельчайших доказательств, ни один мускул не дрогнул на ее лице, ни возмущение, ни сомнение не нарушили ясности ее чистого взгляда. О чем она думала? Главное – что она собиралась сказать в ту торжественную минуту, когда ей придется отвечать, когда придется защищаться и разрывать железное кольцо улик, в которое ее так ловко заковал Херлок Шолмс?
Эта минута наступила, но девушка продолжала молчать.
– Говорите, скажите же что-нибудь! – воскликнул господин д’Эмблеваль.
Она так и не заговорила.
Он настаивал:
– Одно только слово оправдания… одно только слово протеста – и я вам поверю.
Она так и не произнесла этого слова.
Барон пересек комнату и снова заговорил, обращаясь к Шолмсу:
– Да нет же, мсье Шолмс! Я не могу поверить, что это правда! Бывают невозможные преступления! И это преступление противоречит всему, что я знаю, всему, что я видел в течение целого года. – Он положил руку на плечо англичанина. – А вы сами, мсье… Вы абсолютно и бесповоротно уверены, что не ошибаетесь?
Шолмс колебался, как человек, которого застали врасплох и он не готов моментально ответить. Однако он улыбнулся и сказал:
– Только человек, которого я обвиняю, мог благодаря занимаемому в вашей семье положению знать, что в еврейской лампе находится это великолепное украшение.
– Я не хочу в это верить, – прошептал барон.
– Спросите сами.
Действительно, это было единственное, чего он не попытался сделать, испытывая безоговорочное доверие к девушке. Однако нельзя было и дальше не замечать очевидного.
Барон подошел к Алисе Демэн и спросил, глядя ей в глаза:
– Это вы, мадемуазель? Это вы взяли драгоценность? Это вы переписывались с Арсеном Люпеном и организовали кражу?
Она ответила:
– Да, господин барон, это я.
Она не опустила головы. На ее лице не было заметно ни стыда, ни стеснения.
– Возможно ли это? – прошептал господин д’Эмблеваль. – Я никогда бы не подумал… вы – последний человек, которого я стал бы подозревать… Как вы осуществили это, несчастная?
Она ответила:
– Я сделала то, о чем рассказал господин Шолмс. В ночь с субботы на воскресенье я спустилась в будуар и взяла лампу, а на следующее утро отнесла ее… этому человеку.
– Да нет же, – возразил барон, – то, о чем вы говорите, невозможно!
– Невозможно? Почему?
– Потому что утром я нашел дверь будуара закрытой на засов.
Она покраснела, потеряла самообладание и взглянула на Шолмса, как будто просила у него совета.
Шолмс выглядел пораженным смущением Алисы Демэн едва ли не больше, чем замечанием барона. Так ей нечего ответить? Признания, на которых основывались объяснения Шолмса о краже еврейской лампы, маскировали ложь, немедленно разрушавшую весь анализ событий?
Барон снова заговорил:
– Эта дверь была закрыта. Я подтверждаю, что нашел засов, как он был оставлен накануне вечером. Если бы вы прошли через эту дверь, как говорите, то требовалось, чтобы кто-то открыл ее изнутри, то есть из будуара или из нашей комнаты. Но в этих двух комнатах никого не было… никого, кроме моей жены и меня.
Шолмс наклонился и закрыл лицо руками, чтобы не было видно, как он покраснел. Он будто ослеп от резкой вспышки, был поражен и растерян. Все стало ясно, как если бы он увидел пейзаж в лучах восходящего солнца: Алиса Демэн невиновна!
Алиса Демэн невиновна. Это была непреложная, ослепительная правда, вместе с тем объясняющая неловкость, что он испытывал с первого дня своего расследования, целью которого было предъявить ужасное обвинение этой девушке. Теперь ему все стало ясно. Он знал. Одно движение – и внезапно перед ним предстало неопровержимое доказательство.
Он поднял голову и взглянул настолько естественно, насколько это было возможно, на мадам д’Эмблеваль.
Она была бледна той непривычной бледностью, которая появляется в моменты самых тяжелых жизненных испытаний. Она попыталась спрятать руки, которые едва заметно дрожали.
«Еще секунда, – подумал Шолмс, – и она выдаст себя».
Он встал между баронессой и ее мужем, ощущая настоятельную потребность заслонить ее от страшной опасности, угрожавшей, по его вине, этим мужчине и женщине, но при виде барона он содрогнулся. То же внезапное прозрение, что озарило Шолмса, теперь случилось и у господина д’Эмблеваля. То же самое происходило и в его мозгу. Теперь и он понял! Он увидел!
Отчаявшись, Алиса Демэн восстала против очевидной правды.
– Вы правы, мсье, я ошиблась… Действительно, я отсюда не заходила. Я прошла через вестибюль и сад и по лестнице…
Высшее проявление преданности… но бесполезное! Слова звучали неестественно, а голос неуверенно. Взгляд этого нежного существа больше не был ясным и искренним. Побежденная, она опустила голову.
Наступила ужасающая тишина. Мадам д’Эмблеваль застыла, мертвенно-бедная, напряженная, испуганная и встревоженная. Барон, казалось, боролся с собой, не желая верить в то, что его счастье разрушено. Наконец он пробормотал:
– Говори же! Объясни мне!
– Мне нечего сказать тебе, бедный мой друг, – произнесла она совсем тихо, голосом, истерзанным болью.
– Тогда вы, мадемуазель…
– Мадемуазель спасла меня… из преданности… из участия… и обвинила себя…
– Спасла от чего? От кого?
– От этого человека.
– От Брессона?
– Да, это мне он угрожал… Я познакомилась с ним у подруги и имела глупость слушать его… О нет, ничего такого, что бы ты не мог простить… но я написала ему два письма… ты увидишь эти письма… Я их выкупила – ты знаешь как. О, сжалься надо мной! Я пролила столько слез!
– Ты… Сюзанна!
Барон занес над ней сжатые кулаки, готовый ударить, готовый убить. Но руки его опустились, и он прошептал:
– Ты, Сюзанна! Ты! Возможно ли это?
Короткими отрывистыми фразами его жена рассказала о горестном и банальном приключении, о своей растерянности и прозрении при виде подлости этого человека, об угрызениях совести и своем ужасе. Рассказала она и о замечательном поведении Алисы, догадавшейся об отчаянии своей хозяйки, написавшей Люпену и организовавшей эту историю с кражей, чтобы вызволить баронессу из лап Брессона.
– Ты, Сюзанна, ты… – повторял господин д’Эмблеваль, сгорбившийся, подавленный. – Как ты могла?
Вечером того же дня пароход «Виль де Лондр», курсировавший между Кале и Дувром, медленно скользил по глади вод. Ночь была темной и спокойной. Над пароходом лениво проплывали облака, легкие клочья тумана отделяли его от бесконечного пространства, где разливался белый свет луны и звезд.
Бóльшая часть пассажиров поднялись в свои каюты и в салоны, но некоторые, самые отважные, прогуливались по палубе или же дремали в шезлонгах под толстыми пледами. То тут, то там вспыхивали огоньки сигар, слышался тихий шепот голосов, смешивавшийся с нежным дыханием бриза и не нарушавший величественную тишину.
Один из пассажиров, размеренным шагом гулявший вдоль леерных ограждений, остановился рядом с фигурой на скамейке и, увидев, что человек пошевелился, сказал:
– А я думал, вы спите, мадемуазель Алиса.
– Нет, нет, господин Шолмс, я не хочу спать. Я думаю.
– О чем? Не будет ли с моей стороны нескромным спросить?
– Я думаю о госпоже д’Эмблеваль. Она, наверное, страдает. Ее жизнь погублена.
– Да нет же, нет, – торопливо ответил он, – ее ошибка не из тех, которые нельзя простить. Когда мы уезжали, барон смотрел на нее уже не так сурово.
– Может быть… но быстро забыть будет нелегко… и она страдает.
– Вы очень ее любите?
– Очень. Именно это давало мне силы улыбаться, когда я дрожала от страха, и смотреть вам в лицо, когда хотелось отвести глаза.
– Вы несчастны оттого, что покинули ее?
– Очень несчастна. У меня нет ни родителей, ни друзей… никого, кроме госпожи.
– У вас будут друзья, – сказал англичанин, которого потрясло это горе, – обещаю вам. У меня есть связи, влияние… Обещаю, что вам не придется ни о чем сожалеть.
– Возможно, но там не будет госпожи д’Эмблеваль…
Они не обменялись больше ни словом. Херлок Шолмс сделал еще два-три круга по палубе, вернулся и уселся рядом с Алисой.
Завеса тумана рассеивалась, облака, казалось, отделялись от неба. Сияли звезды.
Херлок Шолмс достал из глубин своей крылатки трубку, набил ее, попытался зажечь, одну за другой, четыре спички, но безуспешно. Других спичек у него не было, поэтому он встал и обратился к господину в нескольких шагах от них:
– Будьте так любезны, не найдется ли у вас прикурить?
Господин достал коробок и чиркнул спичкой. При свете огонька Шолмс увидел Арсена Люпена.
Если бы не едва заметный жест, не безотчетное желание англичанина отпрянуть, Люпен мог бы предположить, что Шолмс знал о его присутствии на борту. Насколько англичанин владел собой, настолько же естественным было расположение, с которым он протянул своему противнику руку.
– Как всегда, в добром здравии, господин Люпен?
– Браво! – воскликнул Люпен в ответ на столь великолепное самообладание.
– Браво? Почему?
– Почему? Вы видите, что я появляюсь перед вами подобно призраку, после того как вы были свидетелем моего погружения в воды Сены. Из гордости, из поразительной гордости, которую я назвал бы чисто британской, вы не проявляете ни малейшего недоумения, не издаете ни единого возгласа удивления. Честное слово, повторю: браво! Это великолепно!
– Ничего великолепного. Увидев, как вы падаете с лодки, я сразу понял, что вы падаете специально и пуля бригадира вас не задела.
– И вы уехали, не узнав, что со мной случилось?
– Что с вами случилось? Я знал. Пятьсот человек обследовали оба берега на протяжении километра. С того момента, как вы ускользнули из лап смерти, ваше задержание стало неизбежным.
– Однако же я перед вами.
– Господин Люпен, только два человека на этом свете не могут меня удивить: прежде всего – это я сам, а затем – вы.
Мир был заключен.
Если Херлоку Шолмсу ни разу не удавалось одержать верх над Арсеном Люпеном, если он оставался исключительным противником, от поимки которого следовало категорически отказаться, если во время схваток он всегда был первым, то англичанин, по крайней мере благодаря своему удивительному упорству, все-таки нашел еврейскую лампу, как нашел ранее и голубой бриллиант. Может быть, на сей раз результат не был таким блестящим, особенно с точки зрения общественности, потому что Шолмс был вынужден умолчать об обстоятельствах обнаружения еврейской лампы и сообщить, что не знает имени виновного. Однако в борьбе этих двух мужчин, Арсена Люпена и Херлока Шолмса, полицейского и вора, говоря по справедливости, не было ни победителя, ни побежденного. Каждый из них мог претендовать на звание победителя.
Поэтому они беседовали, как галантные противники, сложившие оружие и оценивающие друг друга по достоинству.
По просьбе Шолмса Арсен Люпен поведал ему о своем побеге.
– Не знаю, – сказал он, – можно ли назвать это побегом, настолько все просто. Мои друзья были наготове, потому что мы встретились, чтобы выловить еврейскую лампу. Кроме того, пробыв добрых полчаса под перевернутой лодкой, я воспользовался моментом, когда Фоланфан и его люди искали мой труп, и выбрался из-под лодки. Друзьям только и оставалось, что забрать меня в свой катер и вывезти прямо на глазах пятисот ошарашенных зевак, Ганимара и Фоланфана.
– Хорошенькое дело! – вскричал Шолмс. – Вам все удалось! И что вы теперь собираетесь делать в Англии?
– Да так, надо уладить кое-какие дела… Но я хотел спросить, как господин д’Эмблеваль?
– Он все знает.
– Ах, дорогой мэтр, я же вам говорил! Теперь случившееся зло непоправимо. Не лучше ли было дать мне действовать по своему разумению? Еще день-два – и я отобрал бы у Брессона еврейскую лампу и безделушки, отослал их д’Эмблевалям, а эти славные люди так и продолжали бы мирно жить вместе. А вы…
– А я, – усмехнулся Шолмс, – спутал карты и внес разлад в семью, которую вы защищали.
– Видит Бог, да, я ее защищал! Разве следует постоянно только воровать, жульничать и причинять зло?
– Значит, вы еще и творите добрые дела?
– Когда есть время. К тому же меня это забавляет. Я нахожу чрезвычайно забавным, что в нашем деле я выступаю в роли доброго гения, спасающего и приходящего на помощь, а вы – в роли гения злого, приносящего отчаяние и слезы.
– Слезы, слезы… – ответил англичанин.
– Конечно, семья д’Эмблевалей разрушена, а Алиса Демэн рыдает.
– Она больше не могла там оставаться. Ганимар рано или поздно изобличил бы ее, а через мадемуазель вышел бы на мадам д’Эмблеваль.
– И все же, мэтр, как по-вашему, кто совершил ошибку?
Перед ними прошли двое. Шолмс дрогнувшим голосом спросил Люпена:
– Вы знаете, кто эти джентльмены?
– Мне показалось, что один из них – капитан корабля.
– А другой?
– Не знаю.
– Это господин Остен Жилетт. А господин Остен Жилетт занимает в Англии ту же должность, что и господин Дюдуа, начальник французской сыскной полиции.
– О, какое счастье! Не будете ли вы так любезны представить меня ему? Господин Дюдуа – один из моих друзей. Я был бы счастлив сказать то же самое об Остене Жилетте.
Два джентльмена снова приближались.
– А если я поймаю вас на слове, господин Люпен? – спросил Шолмс, вставая, и сжал его запястье железной хваткой.
– Зачем же так хватать, мэтр? Я готов следовать за вами.
И он без сопротивления дал себя увести. Два джентльмена уже удалялись, и Шолмс ускорил шаг. Его ногти впивались в руку Люпена.
– Идем, идем… – глухо пробормотал он, безумно торопясь как можно скорее покончить со всем этим. – Идем! Быстрее, быстрее! – И вдруг остановился как вкопанный: за ними следовала Алиса Демэн. – Что вы делаете, мадемуазель! Не надо, не подходите!
На это ответил Люпен:
– Мэтр, прошу вас заметить, что мадемуазель идет не по доброй воле. Я сжал ее руку так же энергично, как вы мою.
– Зачем?
– Как это «зачем»? Я настаиваю, чтобы вы представили и ее. Роль мадемуазель в истории с еврейской лампой еще более значительна, чем моя. Сообщница Арсена Люпена, сообщница Брессона, она должна будет рассказать о приключении баронессы д’Эмблеваль, что чрезвычайно заинтересует полицию… И таким образом вы доведете свое доброжелательное вмешательство до конца, благородный мистер Шолмс.
Англичанин отпустил руку пленника. Люпен освободил руку мадемуазель.
Несколько мгновений они, не шевелясь, глядели друг на друга. Затем Шолмс подошел к скамейке и снова сел. Люпен и девушка заняли свои места.
Повисло длительное молчание. Затем Люпен сказал:
– Вот видите, мэтр, что бы мы ни делали, мы никогда не будем на одной стороне. Вы находитесь по одну сторону пропасти, а я – по другую. Мы можем приветствовать друг друга, можем какое-то время беседовать, но пропасть между нами остается. Вы всегда будете Херлоком Шолмсом, детективом, а я – Арсеном Люпеном, взломщиком. И всегда Херлок Шолмс будет подчиняться, более или менее спонтанно, кстати или некстати, своему инстинкту детектива, выражающемуся в том, что нужно бороться со взломщиком и посадить его, если получится. А Арсен Люпен всегда будет действовать согласно своему воровскому духу, выскальзывая из рук детектива и посмеиваясь над ним, если получится. На этот раз получилось! Ха-ха-ха!
Он рассмеялся. Смех этот был лукавым, жестоким и презрительным.
Потом, внезапно приняв торжественный вид, он наклонился к девушке.
– Будьте уверены, мадемуазель, что, даже дойдя до последней черты, я бы вас не предал. Арсен Люпен никогда не предает, особенно тех, кого любит и кем восхищается. И позвольте мне сказать, что я люблю и восхищаюсь таким отважным и милым созданием, как вы.
Он достал из своего портфеля визитную карточку, разорвал ее на две части, одну половинку протянул девушке. И тем же взволнованным и почтительным голосом продолжил:
– Если господин Шолмс не преуспеет в своих замыслах, мадемуазель, то представьтесь леди Стронгбороу (вы легко узнаете, где она сейчас проживает) и передайте ей эту половинку карточки, сказав два слова: «верная память». Леди Стронгбороу будет вам предана, как сестра.
– Спасибо, – сказала девушка, – я завтра же пойду к этой даме.
– А теперь, мэтр, – заявил Люпен удовлетворенным голосом человека, выполнившего свой долг, – желаю вам доброй ночи. Нам остается еще час пути. Воспользуюсь этим.
И, подложив руки под голову, он вытянулся на скамейке во весь рост.
Небо распахнулось, открывая дорогу лунному свету. Его блеск обволакивал звезды и гладь моря, растекался по воде. Казалось, луне принадлежат необъятные просторы, где терялись последние облака.
Береговая линия уже вырисовывалась на горизонте. Пассажиры вышли на палубу, и она заполнилась людьми. Господин Остен Жилетт прошел в сопровождении двух мужчин, в которых Шолмс узнал английских полицейских.
Люпен дремал на скамейке…