Колье королевы
Два-три раза в год по случаю грандиозных торжеств, таких как балы в австрийском посольстве или суаре леди Биллингстоун, графиня де Дрё-Субиз украшала свою белоснежную грудь «Колье королевы».
Это было то самое знаменитое, легендарное колье, которое придворные ювелиры Бёмер и Бассанж сделали для фаворитки короля дю Барри. Потом кардинал де Роан-Субиз намеревался преподнести колье королеве Франции Марии-Антуанетте, а авантюристка Жанна де Валуа, графиня де Ламот, вместе со своим мужем и их сообщником Рето де Вилетом разобрала его в один из февральских вечеров 1785 года.
По правде говоря, подлинной оставалась лишь оправа. Ее сохранил Рето де Вилет, в то время как господин де Ламот и его супруга промотали столь варварским образом вынутые камни, эти великолепные камни, так тщательно подобранные Бёмером. Позднее, в Италии, Рето де Вилет продал оправу Гастону де Дрё-Субизу, племяннику и наследнику кардинала, который спас дядю от разорения во время скандального банкротства дома Роан-Гемене и в память о нем выкупил несколько бриллиантов, оказавшихся у английского ювелира Джеффриса, дополнил их другими, такого же размера, но менее ценными, и сумел воссоздать чудесное колье-эсклаваж таким, каким оно вышло из рук Бёмера и Бассанжа.
Почти целый век род Дрё-Субизов гордился этим историческим колье. И хотя в силу различных обстоятельств состояние Дрё-Субизов значительно уменьшилось, они предпочли сократить расходы на дом, чем расстаться с королевской драгоценной реликвией. Последний граф де Дрё-Субиз дорожил колье, как дорожат наследием предков. Из предосторожности он арендовал сейф в «Лионском кредите» и хранил его там. Когда жена собиралась надевать колье, он лично ходил за ним, а на следующий день возвращал обратно.
В тот вечер на приеме в Кастильском дворце графиня пользовалась огромным успехом. Сам король Кристиан, в честь которого было устроено торжество, обратил внимание на ее ослепительную красоту. На изящной шее сверкали, обвивая ее, драгоценные камни. Тысячи граней бриллиантов сияли, переливаясь, как языки пламени, в лучах света. Казалось, никто, кроме графини, не сумел бы с такой непринужденностью и благородством носить столь драгоценную тяжесть.
Это был двойной триумф. Граф де Дрё насладился им в полной мере, а когда они вошли в спальню их старинного особняка в Сен-Жерменском предместье, он откровенно торжествовал. Он гордился своей женой и, наверно, ничуть не меньше колье, овевавшим славой вот уже четыре поколения их рода. Графиня немного по-детски выражала свою радость. Впрочем, это было свидетельством ее гордого нрава.
Не без сожаления она сняла колье и протянула его мужу, который с восхищением принялся его разглядывать, словно прежде никогда не видел. Затем, положив колье в красный кожаный футляр с гербом кардинала, граф вошел в соседний кабинет, вернее, небольшой альков, полностью изолированный от спальни. Единственный вход в этот альков находился у подножия супружеского ложа. Как всегда, граф спрятал футляр на довольно высокой полке, среди шляпных коробок и стопок белья. Затем он закрыл дверь и разделся.
Утром граф встал около девяти часов, намереваясь до завтрака посетить «Лионский кредит». Он оделся, выпил чашечку кофе и прошел в конюшню. Здесь он отдал несколько распоряжений. У него вызывала беспокойство одна из лошадей, и он приказал вывести ее во двор и пустить рысью. Потом он вернулся к жене.
Графиня еще не покидала спальни. При помощи горничной она укладывала волосы.
– Вы уходите?
– Да… По этому делу…
– Ах, в самом деле… Так будет надежнее.
Граф вошел в кабинет. Через несколько секунд он спросил, впрочем, без всякого удивления:
– Вы взяли его, дорогая?
Графиня ответила:
– Что? Нет, я ничего не брала.
– Вы его переложили?
– Вовсе нет… Я даже не открывала эту дверь.
В смятении чувств граф появился на пороге и еле слышно пробормотал:
– Вы не брали его? Это не вы? Тогда…
Графиня подбежала к мужу, и они лихорадочно принялись за поиски, бросая на пол шляпные коробки и белье. Граф все повторял:
– Бесполезно… Все, что мы делаем, бесполезно… Вот сюда, я положил его вот сюда, на эту полку…
– Вы могли ошибиться.
– Я положил его вот сюда, на эту полку и ни на какую другую.
Они зажгли свечу, поскольку в помещении было довольно темно, и вынесли все белье и вещи, мешавшие им. Когда в кабинете больше ничего не осталось, они были вынуждены с отчаянием признать, что знаменитое колье, «Колье королевы», исчезло.
Будучи женщиной решительной, графиня, не теряя времени на напрасные причитания, послала за комиссаром, господином Валорбом, проницательность и здравый смысл которого они уже имели возможность оценить. После того как его во всех подробностях ввели в курс дела, комиссар спросил:
– Вы уверены, господин граф, что ночью никто не проходил через вашу спальню?
– Абсолютно уверен. Я чутко сплю. Более того, дверь спальни была заперта на засов. Сегодня утром, когда жена звонком вызвала горничную, я отодвинул его.
– А нельзя ли проникнуть в кабинет каким-нибудь другим путем?
– Это невозможно.
– Там есть окно?
– Есть, но оно загорожено.
– Я хотел бы сам в этом убедиться.
Зажгли свечи. Господин Валорб тут же заметил, что окно было загорожено лишь наполовину комодом, который к тому же не касался рамы.
– Комод стоит достаточно близко к окну, – возразил господин де Дрё. – Его невозможно сдвинуть с места без грохота.
– А куда выходит это окно?
– Во внутренний дворик.
– И ниже есть еще этаж?
– Два этажа. Но на окнах этажа, отведенного для прислуги, установлены густые решетки. Именно поэтому у нас темновато.
Впрочем, когда комод отодвинули, все убедились, что окно было закрыто, а этого не могло быть в том случае, если бы кто-то проник в помещение снаружи.
– Если только, – заметил граф, – этот кто-то не прошел через нашу спальню.
– Но в таком случае дверь спальни не была бы заперта на засов.
Немного подумав, комиссар обратился к графине:
– Знали ли в вашем окружении, сударыня, что вы собирались надеть это колье вчера вечером?
– Разумеется, я этого не скрывала. Но никто не знал, что мы запираем его в кабинете.
– Никто?
– Никто… Если только…
– Прошу вас, сударыня, уточните. Это очень важный момент.
– Я подумала об Анриетте, – сказала графиня мужу.
– Об Анриетте? Да ей, как и другим, ничего об этом не известно.
– Ты уверен?
– Кто эта дама? – спросил господин Валорб.
– Подруга по монастырю. Она порвала со своей семьей, чтобы выйти замуж чуть ли не за рабочего. После смерти ее мужа я приютила Анриетту вместе с сыном и предоставила им жилье в особняке. – И с некоторым смущением графиня добавила: – Она мне оказывает кое-какие услуги. Руки у нее просто золотые.
– На каком этаже она живет?
– На нашем… Чуть дальше… В конце коридора… Я даже думаю… окно ее кухни…
– Выходит в этот же дворик, не так ли?
– Да, как раз напротив нашего окна.
После этих слов воцарилось молчание.
Потом господин Валорб попросил отвести его к Анриетте.
Они застали подругу графини за шитьем. Рядом читал книгу ее сын Рауль, мальчуган лет шести-семи. Комиссар удивился, увидев жалкое жилье, состоявшее из одной комнаты без камина и закутка, служившего кухней. Потом он принялся расспрашивать женщину. Казалось, она была потрясена, узнав о краже. Вчера вечером она помогала графине одеваться и сама застегнула колье.
– Господи! – воскликнула она. – Кто бы мог подумать…
– У вас есть какие-нибудь подозрения? Или сомнения? Вполне возможно, что преступник прошел через вашу комнату.
Анриетта искренне рассмеялась, даже не допуская мысли, что на нее могут пасть подозрения.
– Но я никуда не выходила из своей комнаты! Я никогда никуда не выхожу. Впрочем, посмотрите сами.
Анриетта открыла окно кухонного уголка.
– Смотрите, до подоконника напротив никак не меньше трех метров.
– Но кто вам сказал, что, по нашей версии, кража совершена именно так?
– Но… Разве колье находилось не в кабинете?
– Откуда вы это знаете?
– Господи! Я всегда знала, что на ночь его прячут там… Об этом столько раз говорили в моем присутствии…
Ее лицо, еще молодое, но поблекшее от страданий и переживаний, выражало глубочайшую нежность и смирение. Но вдруг при полном молчании на этом лице отразился страх, словно женщина почувствовала грозившую ей опасность. Анриетта прижала сына к себе. Ребенок взял ее за руку и нежно поцеловал.
– Надеюсь, – сказал господин де Дрё комиссару, когда они остались одни, – надеюсь, вы ее не подозреваете? Я ручаюсь за нее. Она воплощение порядочности.
– О, я целиком разделяю ваше мнение, – подтвердил господин Валорб. – Я лишь подумал о неосознанном сообщничестве. Но, признаюсь, эту гипотезу придется отбросить… Тем более что она никак не поможет решить проблему, с которой мы столкнулись.
Комиссар больше не занимался расследованием, которое продолжил и дополнил в последующие дни следователь. Были опрошены слуги, проверено состояние засова, проведены эксперименты с окном кабинета, тщательным образом обследован внутренний дворик… Все было напрасно. Засов был исправен. Окно снаружи нельзя было ни открыть, ни закрыть.
Особенно пристрастно проверяли Анриетту, поскольку, несмотря ни на что, все сводилось к ней. Ее жизнь исследовали, словно под микроскопом. Было установлено, что за последние три года она выходила из особняка лишь четыре раза и всегда за покупками, о которых было хорошо известно. На самом деле она служила горничной и портнихой госпожи де Дрё, которая обращалась с ней чрезвычайно строго, о чем тайком сообщили остальные слуги.
– Впрочем, – говорил следователь, который через неделю пришел к тому же выводу, что и комиссар, – даже если бы мы нашли виновного, а мы его не нашли, нам все равно не удалось бы узнать, каким образом была совершена кража. И справа, и слева мы наталкиваемся на две преграды: запертая дверь и закрытое окно. Двойная загадка! Как вор мог проникнуть в помещение и как он мог покинуть его – что гораздо труднее, – оставив за собой запертую на засов дверь и закрытое окно?
Через четыре месяца у следователя возникла тайная мысль. Он решил, что супруги де Дрё, испытывавшие финансовые трудности, причем весьма значительные, продали «Колье королевы», и закрыл дело.
Кража столь ценного украшения нанесла супругам де Дрё-Субиз удар, от которого они долго не могли оправиться. Своеобразный резерв в виде сокровища больше не обеспечивал им кредита. Заимодавцы стали более требовательными и менее благосклонными. Супругам пришлось принимать срочные меры, отчуждать собственность, закладывать имущество. Словом, они разорились бы, если бы их не спасли два крупных наследства, полученных от дальних родственников.
Гордость супругов также пострадала, словно они лишились одного колена в своей дворянской родословной. Как ни странно, но графиня ополчилась на свою бывшую подругу по пансиону. Она испытывала к Анриетте настоящую ненависть и открыто обвиняла ее в краже. Сначала Анриетту переселили на этаж, отведенный слугам, а затем и вовсе указали на дверь.
Жизнь текла своим чередом. Никаких особенных событий не происходило. Супруги много путешествовали.
Но один факт, имевший место в этот период, заслуживает внимания. Через несколько месяцев после ухода Анриетты графиня получила от бывшей подруги письмо, вызвавшее у нее чрезвычайное удивление:
«Сударыня!
Не знаю, как благодарить Вас. Ведь это Вы, не правда ли? Вы прислали мне это? Это могли быть только Вы. Никто другой не знает, что я веду уединенный образ жизни в этой маленькой деревушке. Если я ошибаюсь, прошу простить меня. По крайней мере примите уверения в моей признательности за Вашу прошлую доброту…»
Что Анриетта хотела сказать этим письмом? Настоящая или прошлая доброта графини к ней сводилась к многочисленным несправедливым поступкам. Что означали эти уверения в признательности?
От Анриетты потребовали объяснений, и она ответила, что получила по почте обычным, не заказным и не ценным, письмом две банкноты достоинством в тысячу франков. На конверте, который Анриетта приложила к своему письму, стоял парижский штемпель, а ее адрес был написан явно измененным почерком. Больше на конверте не было никаких пометок.
Откуда взялись эти две тысячи франков? Кто их послал? Делом заинтересовалось правосудие. Но разве можно отыскать хотя бы какой-нибудь след в таких потемках?
Через двенадцать месяцев произошло то же самое. Потом в третий, четвертый раз. Все повторялось каждый год в течение шести лет, с той лишь разницей, что на пятый и шестой раз сумма оказалась вдвое больше, что позволило Анриетте, внезапно заболевшей, лечиться должным образом.
Существовала еще одна особенность: когда администрация почты задержала одно из писем под тем предлогом, что не была объявлена его ценность, два последних письма были отправлены как положено. Первое – из Сен-Жермена, второе – из Сюрени. Сначала отправитель подписался фамилией Анкети, потом Пешар. Обратные адреса, указанные на конвертах, оказались ложными.
Через шесть лет Анриетта умерла. Загадка осталась неразгаданной.
Публике хорошо известны эти события. Эта кража не могла не взбудоражить общественное мнение. Странная судьба этого колье, история которого потрясла Францию в конце восемнадцатого века, вызвала небывалый всплеск эмоций и столетие спустя. Но я собираюсь поведать о том, что не известно никому, кроме главных заинтересованных лиц и нескольких особ, которых граф настоятельно попросил хранить все в глубочайшей тайне. Но поскольку велика вероятность, что рано или поздно они нарушат клятву, я без малейших угрызений совести срываю завесу. Вместе с тем мы получим и ключ к разгадке, и раскроем тайну письма, опубликованного в газетах позавчера утром, этого удивительного письма, которое только усилило – если таковое еще возможно – путаницу и таинственность, окутывавшую эту драму.
Произошло это пять дней назад. В числе гостей, обедавших у господина де Дрё-Субиза, были две его племянницы и кузина, а из мужчин – президент парламента Эссавиля депутат Боша, шевалье Флориани, с которым граф познакомился на Сицилии, и генерал маркиз де Рузьер, старый друг семьи.
После обеда дамы пили кофе, а мужчинам позволили выкурить по сигарете при условии, что они не покинут гостиную. Завязалась беседа. Одна из молодых девиц в шутку предложила погадать на картах и предсказать будущее. Потом речь зашла о громких преступлениях. В связи с этим господин де Рузьер, никогда не упускавший случая поддразнить графа, напомнил ему об истории с колье. Господин де Дрё ненавидел эту тему.
Все принялись высказывать свое мнение, излагать собственную версию. Разумеется, все гипотезы противоречили друг другу, все они были несостоятельными.
– А вы, сударь, – обратилась графиня к шевалье Флориани, – что вы думаете по этому поводу?
– О, сударыня, я ничего не думаю.
Все разом запротестовали. Дело в том, что шевалье только что красноречиво поведал им о различных происшествиях, которыми занимался со своим отцом, магистратом Палермо. Его умение разбираться в подобных историях и тяга к ним были очевидны.
– Признаюсь, – сказал шевалье, – мне случалось добиваться успеха в делах, от которых отказывались знатоки. Но не стоит считать меня Херлоком Шолмсом… К тому же я толком не представляю, о чем идет речь…
Гости посмотрели на хозяина дома. Тот с неохотой изложил факты. Шевалье внимательно выслушал рассказ, задумался, задал несколько вопросов, а потом прошептал:
– Странно… но на первый взгляд загадка кажется мне не такой уж сложной.
Граф пожал плечами. Гости же окружили шевалье, и он продолжил немного категоричным тоном:
– Как правило, чтобы добраться до виновника преступления или кражи, надо понять, каким образом были совершены это преступление или эта кража. Или, по крайней мере, как они могли бы быть совершены. Данный случай представляется мне весьма простым, поскольку перед нами не множество версий, а единственно верное предположение. Оно заключается в следующем: человек мог проникнуть туда только через дверь спальни или через окно кабинета. Но дверь, запертую на засов, невозможно открыть с другой стороны. Значит, он проник через окно.
– Окно было закрыто, и следствие в этом убедилось, – возразил господин де Дрё.
– Для этого, – продолжал Флориани, не обращая внимания на реплику графа, – необходимо перекинуть мостик – доску или лестницу – между балконом кухни и подоконником окна. И как только футляр…
– Но я повторяю: окно было закрыто! – нетерпеливо воскликнул граф.
На этот раз Флориани пришлось ответить. Что он и сделал с величайшим спокойствием, как человек, которого столь несущественные замечания не могут смутить.
– Я допускаю, что оно было закрыто, но разве там не было форточки?
– Откуда вы знаете?
– Во-первых, почти во всех окнах особняков того времени были форточки. Во-вторых, не было бы форточки, не было бы кражи. Иначе кражу никак не объяснишь.
– Действительно, форточка есть, но она была закрыта, как и окно. На форточку никто не обратил внимания.
– Это ошибка. Если бы форточку осмотрели, то сразу же увидели бы, что ее открывали.
– Но как?
– Полагаю, эта форточка, как и все остальные, открывается с помощью плетеной металлической проволоки, к нижнему концу которой прикреплено кольцо?
– Да.
– И это кольцо висело между окном и комодом?
– Да, но я не понимаю…
– Вот. Через щель, проделанную в окне, можно при помощи какого-нибудь инструмента, например железной палочки с крючком на конце, подцепить кольцо, нажать на него и открыть форточку.
Граф рассмеялся.
– Замечательно! Замечательно! Как у вас все легко и просто! Вы только забыли об одном, сударь: в окне не было щели.
– Щель была.
– Да будет вам! Ее бы увидели.
– Чтобы увидеть, надо смотреть, вот только никто не смотрел. Щель существует, практически исключено, чтобы ее не было… между оконным стеклом и замазкой… по всей вертикали, разумеется.
Граф встал. Он был крайне взволнован. Нервно пройдясь два-три раза по гостиной, он подошел к Флориани.
– С того дня наверху ничего не изменилось… В кабинет никто не входил.
– В таком случае, сударь, вы можете убедиться сами, что мое объяснение полностью соответствует действительности.
– Оно не соответствует ни одному факту, установленному следствием. Вы ничего не видели, вы ничего не знаете, но ваши слова противоречат всему, что мы видели и что нам известно.
Казалось, Флориани не замечает раздражения графа. Улыбаясь, он сказал:
– Боже мой, сударь! Я попытался воочию представить себе, как произошла кража. Если я ошибаюсь, докажите.
– Я сделаю это безотлагательно. Признаюсь, ваша самоуверенность…
Господин де Дрё неразборчиво пробормотал еще несколько слов, а затем порывисто направился к двери и вышел.
Больше не было произнесено ни слова. Все замерли в тревожном ожидании, словно вот-вот должна была открыться частичка истины. Стояла гнетущая тишина.
Наконец в дверном проеме показался граф, бледный, чрезвычайно возбужденный. Дрожащим голосом он произнес, обращаясь к своим друзьям:
– Прошу простить меня… Открытия, сделанные господином Флориани, столь неожиданные… Я никогда бы не подумал…
Жена нетерпеливо перебила его:
– Скажи… Умоляю тебя… Что там?
Граф пробормотал:
– Трещина существует… в указанном месте… вдоль оконного стекла… – Он схватил шевалье за руку и повелительным тоном сказал: – А теперь, сударь, продолжайте… Признаю́, до сих пор вы были правы, но теперь… История не окончена… Отвечайте… Что, по вашему мнению, произошло?
Флориани осторожно высвободил руку и через мгновение сказал:
– Так вот, по-моему, произошло следующее. Человек, зная, что госпожа де Дрё, отправляясь на бал, наденет колье, перебросил мостик во время вашего отсутствия. Он следил за вами через окно и видел, как вы прячете драгоценность. Как только вы ушли, он вынул стекло и потянул за кольцо.
– Предположим. Но расстояние слишком велико, чтобы он смог через форточку дотянуться до ручки окна.
– Если он не смог открыть окно, значит, он пролез через форточку.
– Это невозможно. Нет таких худых мужчин, чтобы пролезть через форточку.
– Значит, это был не мужчина.
– Как?!
– Ну, разумеется. Если отверстие слишком узкое для мужчины, значит, это был ребенок.
– Ребенок?!
– Но разве вы не говорили, что у вашей подруги Анриетты был ребенок?
– Действительно… Сын по имени Рауль.
– Вполне возможно, что Рауль и совершил кражу.
– У вас есть доказательства?
– Доказательства? Доказательств хватает. Вот, например… – Флориани замолчал, погрузившись на несколько секунд в размышление, потом продолжил: – Вот, например, этот мостик. Трудно представить, чтобы ребенок мог притащить его откуда-то и унести так, чтобы никто этого не заметил. Он должен был использовать то, что находилось у него под рукой. В уголке, где Анриетта готовила, несомненно, у стены была полка из досок, на которую она ставила кастрюли.
– Двух досок, если я не ошибаюсь.
– Нужно проверить, действительно ли эти доски прикреплены к деревянным консолям. В противном случае придется предположить, что ребенок открепил их, а затем связал друг с другом. Возможно также, что около плиты найдется кочерга, с помощью которой он открыл окно.
Не говоря ни слова, граф вышел. Сейчас присутствующие уже не ощущали такого сильного волнения, как в первый раз, ожидая развязку. Они знали, знали абсолютно точно, что все предположения Флориани справедливы. От этого человека исходила столь непреклонная уверенность, что все слушали его затаив дыхание. Казалось, он не выводит один факт из другого, а излагает события так, что их подлинность легко проверить.
Никто не удивился, когда граф заявил:
– Это ребенок. Это точно он, все свидетельствует об этом.
– Вы видели доски… кочергу?
– Я видел… оторванные доски… кочергу…
Госпожа де Дрё-Субиз воскликнула:
– Это он! Вернее, его мать. Анриетта, она единственная виновна. Она заставила сына…
– Нет, – прервал ее шевалье, – мать тут ни при чем.
– Да полно вам! Они жили в одной комнате, ребенок не мог ничего сделать без ведома Анриетты.
– Да, они жили в одной комнате, но все произошло в соседнем помещении, ночью, когда мать спала.
– А колье? – спросил граф. – Тогда его нашли бы в вещах ребенка.
– Прошу прощения! Но он-то выходил. Утром, когда вы застали его за рабочим столом, он уже вернулся из школы. Возможно, правосудие, вместо того чтобы тратить силы на допросы невинной матери, должно было поискать там, в парте ребенка, среди его книг и учебников.
– Допустим. Но разве две тысячи франков, которые Анриетта получала каждый год, не служат лучшим доказательством ее сообщничества?
– Если бы она была сообщницей, разве стала бы она благодарить вас за эти деньги? Кроме того, за ней следили, правда? А ребенок был свободен. Он совершенно спокойно мог добраться до соседнего города, договориться там с каким-нибудь перекупщиком и продать ему по смехотворной цене бриллиант или, в случае необходимости, два бриллианта… при одном условии: деньги должны быть посланы из Парижа, тогда он на следующий год принесет ему еще один бриллиант.
Супругам де Дрё-Субиз и их гостям вдруг стало неловко. Право, тон и манеры Флориани изменились. В них больше не было той уверенности, которая вначале так раздражала графа. В них чувствовалась ирония, скорее злая, чем добродушная и дружеская, какой она должна была бы быть.
Граф деланно рассмеялся.
– Ваша гениальность восхищает, примите мои поздравления. Какое блестящее воображение!
– Нет, вовсе нет! – воскликнул Флориани. – Я ничего не выдумал, просто изложил события, которые происходили так, как я их себе представлял.
– Но что вам известно?
– Только то, о чем вы мне рассказали. Я представил себе, как жилось матери с ребенком в глухой провинции. Мать заболевает, и малышу приходится изворачиваться, прибегать к различным уловкам, чтобы продать драгоценные камни и спасти мать или, по крайней мере, облегчить последние мгновения ее жизни. Но болезнь уносит мать. Она умирает. Проходят годы. Ребенок вырастает, становится мужчиной. И вот тут, признаюсь, я даю волю своему воображению. Предположим, этот человек почувствовал необходимость вернуться в те места, где прошло его детство. Он хочет увидеть их, встретиться с теми, кто подозревал его мать, выдвигал против нее нелепые обвинения… Только представьте, какой жгучий интерес могла пробудить в нем встреча в старинном доме, где разыгрались перипетии той драмы!
Несколько секунд слова Флориани звучали в тревожной тишине. На лицах супругов де Дрё-Субиз читалось отчаянное желание понять, что происходит, но вместе с тем и страх, что они вот-вот все поймут. Граф прошептал:
– Кто вы, сударь?
– Я? Я шевалье Флориани, с которым вы познакомились в Палермо и которого любезно неоднократно приглашали к себе.
– Но тогда что означает вся эта история?
– О-о, ничего! Это просто игра. Я пытаюсь представить себе, с какой радостью сын Анриетты, если он еще жив, сказал бы вам, что он единственный виновный, что он совершил кражу, потому что его мать была несчастна, боялась потерять место… прислуги, которое давало ей средства к существованию, и ребенок страдал, видя, как мучается его мать.
Флориани говорил со сдержанным волнением, слегка привстав и наклонившись к графине. Все сомнения развеялись. Шевалье Флориани был не кем иным, как сыном Анриетты. Все в его поведении и словах буквально кричало об этом. Впрочем, разве быть узнанным именно таким образом не входило в его очевидные намерения, не было его твердой волей?
Граф колебался. Как следовало повести себя с этим отважным человеком? Позвать слуг? Устроить скандал? Разоблачить того, кто некогда обокрал его? Но прошло столько времени! И кто поверит в эту абсурдную историю о виновном ребенке? Нет, лучше уж оставить все как есть, притвориться, будто он не понимает истинного смысла сказанного. И граф, подойдя к Флориани, с наигранной веселостью произнес:
– Какую забавную, любопытную историю вы поведали нам. Уверяю вас, она меня захватила. Но как по-вашему, что стало с этим славным молодым человеком, этим примерным сыном? Надеюсь, он не остановился на столь достойном пути.
– О нет, разумеется!
– Еще бы! После столь успешного дебюта! Украсть в шесть лет «Колье королевы», самое знаменитое колье, о котором мечтала Мария-Антуанетта!
– И украсть его, – заметил Флориани, – вступив в борьбу с графом, украсть, не причинив себе никаких неприятностей. Ведь никому не пришло в голову осмотреть оконные стекла или обратить внимание на то, что подоконник был слишком чистым, поскольку мальчик вытер его, уничтожая свои следы, оставшиеся на толстом слое пыли… Согласитесь, у ребенка его возраста голова могла пойти кругом. Разве это легко? Неужели надо просто захотеть и протянуть руку? Честное слово, он захотел…
– И он протянул руку.
– Две руки, – поправил графа смеющийся шевалье.
Граф вздрогнул. Какую тайну хранил этот так называемый Флориани? Какой невероятной, судя по всему, была жизнь этого авантюриста, уже в шесть лет гениального вора, который сегодня в поисках изощренного наслаждения или, вернее, ради удовлетворения чувства злобы пришел в дом своей жертвы, чтобы бросить ей вызов, отважно, безумно и одновременно корректно, как галантный гость!
Флориани встал и подошел к графине, чтобы откланяться. Она невольно отпрянула. Он улыбнулся:
– О сударыня, вы боитесь! Неужели я зашел слишком далеко, разыгрывая роль салонного колдуна?
Графиня совладала со своими чувствами и ответила с такой же немного насмешливой непринужденностью:
– Нисколько, сударь. Напротив, легенда об этом добром сыне вызвала у меня неподдельный интерес. Я рада, что мое колье положило начало столь блестящей карьеры. Но не думаете ли вы, что сын этой… женщины, Анриетты, просто следовал своему призванию?
Он вздрогнул, задетый за живое, и ответил:
– Я в этом уверен и даже считаю, что, не будь его призвание столь серьезным, ребенок потерял бы к нему интерес.
– Почему же?
– Понимаете ли, большинство камней оказались фальшивыми. Настоящими были только бриллианты, купленные у английского ювелира. Остальные владельцы продавали по одному камню, когда оказывались в стесненных жизненных обстоятельствах.
– И все же, сударь, это было «Колье королевы», – высокомерно сказала графиня. – И мне кажется, что сын Анриетты не мог этого не осознавать.
– Он, вероятно, осознавал, сударыня, что, подлинное или фальшивое, колье служило прежде всего для того, чтобы выставлять его напоказ, было парадной вывеской.
Господин де Дрё нетерпеливо махнул рукой, но графиня опередила его.
– Сударь, – сказала она, – если у человека, на которого вы намекаете, осталась хотя бы капля совести…
Она замолчала, смущенная спокойным взглядом Флориани.
Он повторил:
– Если у этого человека осталась хотя бы капля совести…
Графиня почувствовала, что ничего не добьется, говоря таким тоном. И, несмотря на гнев и возмущение, дрожа от унижения, почти вежливо продолжила:
– Сударь, по легенде Рето де Вилетт, заполучивший «Колье королевы», вынул из него при помощи Жанны де Валуа все бриллианты, но не осмелился тронуть оправу. Он понял, что бриллианты были только дополнением, что главным в изделии была оправа, настоящее произведение искусства, и он сохранил ее. Как вы думаете, тот человек тоже это понял?
– Я не сомневаюсь, что оправа существует. Ребенок сохранил ее.
– Так вот, сударь, если вы встретитесь, скажите ему, что он не имеет никакого права хранить у себя одну из реликвий, которые являются собственностью и славой отдельных семей. Он, конечно, сумел вынуть камни, но из-за этого «Колье королевы» не перестало принадлежать дому де Дрё-Субизов. Оно принадлежит нам, как наше имя, как наша честь.
Шевалье просто ответил:
– Я скажу ему, сударыня.
Он поклонился графине, простился с графом и остальными гостями и вышел.
Через четыре дня госпожа де Дрё нашла на своем столике в спальне футляр из красной кожи с гербом кардинала. Она открыла футляр. Там лежало колье-эсклаваж королевы.
Но поскольку в жизни человека, следующего законам единства и логики, все должно подчиняться одной цели, а реклама никогда не наносит вреда, на следующий день газета «Эко де Франс» опубликовала следующую сенсационную заметку:
«“Колье королевы”, знаменитая историческая драгоценность, украденная некогда у семьи Дрё-Субизов, была найдена Арсеном Люпеном. Арсен Люпен поспешил вернуть его законным владельцам. Можно лишь приветствовать столь деликатный и рыцарский поступок».