Глава четвертая
– Тс-с, братец спит! – слышится из коридора зловещий шопот.
– Маменька приказала не шуметь!
Минутная тишина. Потом прорывается чей-то недовольный голос:
– А зачем он так долго спит?
Топот многих ног свидетельствует о всеобщем бегстве, и в коридоре все смолкает.
Нежась под пуховым одеялом, Михаил Глинка улыбнулся сквозь сон: вот-вот ворвется в комнату веселый табунок и в милых голосах оживет собственное детство. Он еще раз улыбнулся и приоткрыл глаза. Но сновидения не собирались покинуть детскую. С книжных полок, как встарь, глядели на него растрепанные тома «Странствий». Как прежде, шелестели волны, маня Колумба в новый путь.
Глинка лежал, не шевелясь, и старался припомнить: может быть, вовсе не было ни Петербурга, ни арфы, ни измаранных нотных листов? Может быть, откроется сейчас дверь и заплаканная Поля объявит:
– По твоим нотам только дураки слышат!..
Голос был такой явственный, что Мишель даже посмотрел на дверь – и окончательно проснулся.
Накинув халат, он подошел к двери и прислушался. В коридоре шла отчаянная возня и кто-то кого-то унимал:
– Если будете шуметь, братец подарки обратно увезет!
– Непременно увезу! – крикнул, смеясь, Глинка и едва успел открыть дверь, как в детскую с визгом и криком ворвалась мелюзга: востроглазая Машенька, братец Женя и самая младшая сестра, семилетняя Людмила.
Не прошло, впрочем, и минуты, как к ним присоединилась Лиза. Вчера ночью, когда разбуженный дом встречал долгожданного гостя, Лиза тоже проснулась и встречала его, как взрослая. Но сегодня ей гораздо интереснее быть снова маленькой, потому что малыши уже душат братца в объятиях, теребят его со всех сторон и вытряхивают из чемоданов подарки. В неописуемом восторге от этой Кутерьмы, Людмила вертится на одной ноге и выпаливает:
Где, Людмила, твой герой,
Где твоя, Людмила, радость?
– Как, как? – пытается поймать Людмилу Мишель. – Да кто ж тебя учил?
– Папенька! – гордо ответствует Людмила. Она снова крутится перед ним и продолжает:
Где ты, милый, что с тобою?
С чужеземного красою,
Знать, в далекой стороне
Изменил неверный мне…
Но тут события неожиданно осложняются. Кружась по комнате, романтическая Людмила сбивает с ног братца Женю. Глинка бросается к нему на помощь, но братец Женя, чуждый всякому романтизму, уже тузит юную почитательницу чувствительных баллад. Тогда в утешение Людмиле, невинно страждущей за поэтические грехи Жуковского, столичный гость извлекает из чемодана куклу. Но и братец Женя не в обиде: он получает барабан.
Грохот немедленно заполнил детскую. Михаилу Глинке пришлось итти под барабанный бой по всему дому, из верхнего этажа в нижний, проследовать через залу, биллиардную, проходную, вплоть до самой столовой, и только тут няньки перехватили братца Женю, и барабан умолк.
– Отдохнул, друг мой? – встретил сына Иван Николаевич и крепко его обнял.
После Ивана Николаевича Мишель перешел в объятия матушки, и когда замедлился, целуя родные руки, сестры, начиная с Поли, повисли на нем и справа и слева.
– Бедокурщицы, ну, не бедокурщицы ли вы? – смеясь, выговаривал дочерям Иван Николаевич. – Отпустите его к столу!
Завтрак был сервирован парадно, и сам батюшка Иван Николаевич поднял первую чару:
– Будь здоров и счастлив, друг мой!
Счастлив путник, остановившийся под родимым кровом, когда сызнова глянет в материнские глаза. Счастлив он, когда в радостной встрече черпает новые силы для будущих дорог. Пусть шумит вокруг молодая поросль, отмечая бег времени. Пусть и сам путник подивится быстроте того бега. Где, как не в отчем доме, обретет он мир и покой?..
Мишель сидел за столом на привычном месте, по правую руку от матушки.
«Какая славная девица вышла из Поли!» – подумал, любуясь сестрой, Глинка и перевел глаза на Наташу.
– А сколько ж тебе лет?
– Четырнадцать исполнилось, пятнадцатый пошел! – ответила Наташа и зарделась…
Расспросам и рассказам не было конца.
Батюшка полюбопытствовал было насчет дипломатических занятий с господином Линдквистом, а матушка тотчас заинтересовалась, был ли Мишель у петербургских медиков. Глинка спрашивал о няньке Авдотье, а Наташа рассказывала ему о деревенских свадьбах.
– Кстати, друг мой, – сказал Мишелю Иван Николаевич, – уведомляют меня попутчики твои, что через неделю выезжают они из Смоленска на Харьков.
– Через неделю? – переспросил Мишель и прикинул: на побывку дома оставалось не более трех дней. А ведь он чуть совсем не забыл о предстоящем вояже.
Спасибо батюшка все предусмотрел. Для поездки на Горячие воды был назначен расторопный дворовый Илья и повар Афанасий, а люди уже зашивали в холст и рогожу дорожный припас…
Когда встали из-за стола, Мишель поднялся в Полину светелку. В открытое окно заглядывал ясень, торопясь похвастать первым листом. Куда ни доставал глаз, все везде зеленело: и парк, и луга, и дальние озими за Десной. Ветер поднимал на дорогах золотистую пыль и гнал ее вдаль. Дороги просыхали, будто кто-то наспех их сушил, а под навесом уже ладили к выезду батюшкину коляску.
Подле дома мужики тянули к острову паром. Молодой высокий мужик стоял на острове у самой воды. Он взмахивал руками и повторял мерным голосом:
– Тяни, тяни!..
Солнце путалось в мужиковой бороде, плескалось в Десне и, ударившись со всей силой в мокрый белый паром, пряталось в клейкой прибрежной листве. Воздух звенел неумолчным птичьим звоном, а в невидимой вышине кто-то вторил паромщику тонким, веселым голосом: «Тяни, тяни…» – и вдруг обрывал вприсвист: «Подтянись-сь!..»
– Как зарос остров! – не отрываясь от окна, сказал Мишель.
Поля посмотрела на него нерешительно.
– А ты знаешь, как он зовется?
– Откуда же мне знать, коли о нем ни в одной географии не пишут! А ты знаешь?
– Да… – Поля помолчала, колеблясь, потом сказала тихо и убежденно: – Это Остров муз!
– Ну! – удивился брат. – Не ты ли придумала?
– Зачем же придумывать, когда я сама слышала!
– Слышала?
– Ну да, – кивнула Поля, – сама слышала, когда была там.
Мишель смотрел на сестру, все более заинтересованный.
– От кого же ты могла такое слышать?
– От самих муз… – Поля задумалась и сказала совсем просто: – Они там живут, только не всегда, конечно. Но непременно возвращаются сюда каждую весну…
Новое знакомство сестры не показалось странным брату, столько раз видевшему госпожу Гармонию, плывущую на золотом облачке.
– Полюшка, милая, я до таких историй большой охотник, пожалуйста, продолжай!
– А что же продолжать? – Поля глянула на остров, словно боясь спугнуть муз своей откровенностью. – Они слетаются сюда из разных мест и потом рассказывают обо всем, что повидали на свете. Если влюбленных настигла смерть, они плачут. Когда рождается любовь, они сочиняют стихи. Ведь так может быть, Мишель?..
Мишель молчал. В окно было видно, как паром, приткнувшись к острову, тихо покачивался. Может быть, с него только что сошли музы и исчезли там, где все еще шелестели потревоженные ветви?
– Кажется, твои гостьи уже прибыли, – улыбнулся Глинка и, вспомнив детство, хитро покосился на Полю: – Теперь твои музы стали и к музыке благосклонны?
– Да, – снова кивнула Поля, – они часто поют, только я не могу понять, о чем, Мишель! Кажется, о какой-то необыкновенной жизни, которая ничуть не похожа на нашу. – Поля посмотрела на него с надеждой: – Как ты думаешь, может быть такая жизнь?
В ее глазах светилась мечта, самая беспокойная из всех, которые слетают к людям в их вешний час. А брат стоял перед ней в затруднении. Он и сам не знал, есть ли на свете такая необыкновенная жизнь, о которой поют на острове музы.
– Может быть, ты хочешь поехать в Петербург?
– Ой, что ты! – испугалась она. – Я непременно там умру!
Она не хотела блистать на петербургских балах, и ее ничуть не интересовали туалеты. Пожалуй, она была склонна к стихам.
«Что могло бы это значить?» – размышлял Мишель. Потом он взял сестру за руку и спросил простодушно: – Может быть, ты влюблена?
– Что ты, что ты!.. – Поля в испуге отдернула руку. – Разве это может быть?.. И в кого?..
Так и не понял Мишель, о какой необыкновенной жизни мечтала Поля. Зато Поля узнала от него одну из тех печальных историй, которых ей еще не приходилось слышать от муз. Когда Мишель рассказал ей об изменнице-арфе, у которой так чутки были струны и так забывчиво оказалось сердце, он прочел в Полином взгляде боль и страдание.
– И она никогда ничего тебе не написала? – спросила Поля, тая надежду, что повесть о любви не может кончиться разлукой.
– Нет.
Тогда Поля обняла брата и поцеловала.
– Мишель, подумал ли ты о том, что письмо могло затеряться? – И, ласково прижавшись к брату, она прошептала: – Но она напишет тебе новое письмо, гораздо лучше прежнего!..
Они долго просидели в светелке, заключив дружбу.
Неизвестно, что нашел на родине Христофор Колумб, возвратясь из странствий. Михаил Глинка в своих странствиях ничего не открыл, зато первый берег, на который он вступил, вернувшись, оказался Островом муз.
Может быть, и обетованная земля лежала здесь же или совсем неподалеку. Только перенеси в музыку это бездонное небо, эти проворные облака, отраженные в Десне, умести на нотных линейках эту вечернюю тишь да подслушай, как в лугах замирает песня, и если собственное твое сердце забьется, а слезы обожгут глаза, тогда какой же иной музыки тебе искать?
Было совсем поздно, когда, обойдя парк, Мишель вернулся в детскую.
А наутро у подъезда стояла коляска, и весь дом был в хлопотах.
– Против Горячих вод, друг мой, я никак не спорю, – сказал Иван Николаевич, прощаясь с Мишелем, – а главное, к новым людям присмотрись. С людьми жить – как людей не знать?.. На Рославльский тракт, – ступив на подножку, приказал кучеру Иван Николаевич, – трогай!..
Иван Николаевич ускакал. Евгения Андреевна почти не выходила из своих комнат. Она заметно прихварывала. Когда Мишель приходил к ней, она вглядывалась в него с ласковой тревогой:
– Богу молюсь, мой милый, чтоб исцелили тебя Горячие воды!
– Себя поберегите, маменька, не тревожьтесь обо мне!..
Но матушка помнила все его лихорадки и все боли, которые то грызли его, приводя в изнеможение, то исчезали, будто никогда их не было. Но стоило только о них забыть, они опять щелкали зубами, готовясь его загрызть.
– Кто тебя знает, – вздыхала Евгения Андреевна, – и болезни-то у тебя особенные, никогда в роду у нас таких не было. Разве что и ты у меня особенный? – и она улыбалась ему понимающей улыбкой.
В первый же день приезда он поведал ей обо всем, что передумал за тишнеровским роялем в тихой Коломне.
– Не легко тебе будет, родной, – сказала Евгения Андреевна, целуя его в лоб, и крепко обняла, будто хотела защитить сына на трудном пути.
А жизнь шла своим заведенным порядком. По страдному времени народ дневал и ночевал в полях. Выезжая из дому, мужики крестились на церковь чаще и размашистее:
– Как бы опять не голоднуть!..
Прошлогодний недород еще сказывался во всем, и о нем помнили крепко. Повстречав барича, мужики рассказывали ему наперебой:
– Всю губернию под корень обглодал, что твой Палиён! Семян – и тех не оставил!..