Глава пятая
Широко жили шмаковские предки! В барском доме можно с непривычки заблудиться: тут тебе и двухсветная зала, и круглая, и боковая, и портретная галлерея. Если со счету не сбиться, можно насчитать, не много не мало, сорок апартаментов. А с обоих боков еще лепятся к главному дому флигели для гостей.
Вот как жили прадеды Глинки-Земельки! Только никто теперь не помнит, когда они этак жили. Лишь поглядывают теперь предки Земельки на потомков из золоченых рам, собравшись в портретной галлерее. Было когда-то, что господа Земельки новыми землями обрастали, а другие в походы хаживали. Но были и такие, которые всю жизнь музыкой да театром тешились. Таких было, пожалуй, более всего.
Но молчат о былом древние предки и гордо взирают друг на друга из потускневших рам.
Особый ход ведет из портретной галлереи в самую гущу парка. Если свернуть от дуба любви к фонтанам да спуститься по парковым террасам к озеру, по которому плавали когда-то белые лебеди, тогда оживает среди ельнинской глухомани далекий и причудливый призрак – «Версаль». Вот что затеяли здесь во время оно шмаковские Глинки-Земельки, ревнуя о славе смоленских вотчин.
Пожили шмаковские прадеды в своем ельнинском «Версале», надо полагать, наславу, только о потомках вовсе не подумали. Правда, к изящным художествам их приучили, театры и оркестры им завещали; даже персиковые деревья, вывезенные из Прованса, и те наследникам передали. А вот поместья растеряли. Теперь шмаковским Глинкам если бы и зваться Земельками, то разве что в обиду. Теперь старший шмаковский хозяин Афанасий Андреевич каждый год считает и к одному приходит: доходу – рубль, расходу – десять.
А прошлый год и совсем сбил Афанасия Андреевича с толку. Давно собирался он перекрыть крышу, а недород все доходы съел!
Хорошо еще, что можно обойтись и без двухсветной залы.
Почему же нельзя музицировать в круглой зале или в боковой? Очень даже можно!
И приказал Афанасий Андреевич заколотить двухсветную залу до благоприятных времен.
И в парк «Версаль» налезла из соседних лесов всякая беспородная голь. Чортова ель на версальские террасы внуков напустила; дуры-осины нашвыряли ржавой ветоши в наливные пруды, а из прудов поднялась осока.
По весне обошел Афанасий Андреевич парк и на Елизавету Петровну ополчился:
– Хоть бы ты, ma chère, за бабами присмотрела да на старосту прикрикнула! Почему не чистят пруды?
– Vraiment, Athanas, почему не чистят? – эхом откликнулась ему Елизавета Петровна.
– Почему, почему! – вскипел Афанасий Андреевич.
Но как раз в этот самый час на усадьбу въехала древняя линейка дядюшки Ивана Андреевича, и хозяева бросились встречать дорогих столичных гостей.
Наставив черепаховый лорнет, тетушка Елизавета Петровна наблюдала, как вылезал из линейки Иван Андреевич, потом снова навела лорнет на линейку:
– Mon Dieu, как выросла Софи!.. A voilá ça, Eugenie!
Перецеловав по очереди всех прибывших, дядюшка Афанасий Андреевич заглянул в пустой экипаж:
– А где же Мишель?
– В Новоспасском высадили, – отвечал Иван Андреевич, – однако обещает быть за нами следом…
Гостей повели в дом, началась суматоха с устройством для них комнат, потом от звонких ахов Евгении Ивановны ожил парк «Версаль»…
Гости не внесли, впрочем, никакого беспорядка. Между столов и музык, тетушкиных десертов и семейных променадов дядюшки находили время и для деловых бесед. На второй день Афанасий Андреевич увел братца в кабинет и плотно закрыл дверь, чтобы не огорчать без нужды Елизавету Петровну.
– Как заплатить проценты по закладной, не предвижу! – сказал в расстройстве Афанасий Андреевич.
Но Иван Андреевич почел нужным прежде всего его утешить:
– Вообразите, братец, от этих процентов все порядочные люди страждут!
– М-да, – согласился Афанасий Андреевич, – однакож пришел я к твердому убеждению: надо что-нибудь перезаложить…
– Почему бы и не перезаложить? Всенепременно перезаложить! – обрадовался Иван Андреевич.
– Однако, – снова расстроился от неприятных мыслей Афанасий Андреевич, – что перезаложить и как?..
Время шло к обеду, а братья, уединившись в кабинете, все еще перебирали деревушки и выселки, мысленно блуждали по лесным угодьям, но ничего подходящего для перезалога так и не нашли.
– Стой, стой! – вспомнил Афанасий Андреевич. – Как вы, братец, смотрите на Ушаковскую пустошь?
– Приятные места, – отвечал Иван Андреевич, – и помнится, будто лес там этак мечтательно шумит…
Стоило Ивану Андреевичу только произнести эту речь, как и в воображении Афанасия Андреевича весьма натурально предстал Ушаковский лес, но за дверью раздался знакомый голос:
– Athanas, можно к вам?.. Mon Dieu, – сказала войдя в кабинет, Елизавета Петровна, – вы уморите гостей голодом!
– И вечно ты, мать моя, под руку скажешь! – отвечал Афанасий Андреевич, раздосадованный до крайности. – Пойми, Христа ради, ведь дела у нас, дела! – и даже перевел для убедительности на французский: – Les affaires!..
Выпроводив супругу, Афанасий Андреевич безнадежно махнул рукой:
– Опять сглазила! К сожалению, должен огорчить вас, братец: ведь именно Ушаковский лес продан в третьем году на вывоз.
Совещание продолжалось, но результатов так и не было.
Софи сидела в это время в парке, у фонтанов. Серебристые струи этих фонтанов когда-то стекали в озеро; теперь у ног Софи покоились только иссохшие жолобы, набитые многолетней прелью. На коленях у Софи лежала раскрытая книжка, но она не читала. Вешним днем, сидя у фонтанов, даже иссохших, очень трудно читать хотя бы и самый увлекательный роман… То прыгнет на раскрытую страницу солнечный зайчишка, и хочется проследить, куда дальше поскачет он. То ветер откинет локон и начнет нашептывать в самое ушко, и захочется прислушаться к этому шопоту. Или вдруг мелькнет перед глазами чья-то тень. Он?! Нет, совсем не он! Это озорной ветер качнул старую ель, и там, где только что мелькнула желанная тень, снова носятся зайчата. Как же тут читать?… И тот, кто мог бы сейчас так поэтично явиться у старого фонтана, наверное скачет где-нибудь впереди эскадрона на маневрах. Нет, не стоит и пытаться читать в вешний день, когда ветер качает старую ель, а у иссохших фонтанов являются обманчивые тени…
Евгения Ивановна тоже бродила по парку без всякой определенной цели. Уморившись от расспросов, которые тетушка Елизавета Петровна начала вчера и не кончит даже завтра, племянница предпочла отправиться в дальнее путешествие. Этому чуть было не помешала отвратительная лягушка, перепрыгнувшая через дорогу, но, терпеливо выждав, Евгения Ивановна бесстрашно продолжала путь. Ее внимание привлекла музыка, давно несшаяся из людских флигелей. Музыка то умолкала, то снова начиналась, и было похоже, что кто-то твердил заданный урок. Добравшись до музыкантской, Евгения Ивановна храбро залезла на фундамент, ухватилась за раму и осторожно заглянула в окно… А через секунду она стрелой пронеслась мимо Софи и, ворвавшись на террасу, едва не сбила с ног тетушку Елизавету Петровну.
– Ma tante, ma tante,[42] – Евгения Ивановна едва переводила дух от стремительного бега, – Мишель!..
Тетушка Елизавета Петровна приготовилась к обмороку:
– С ним случилось несчастье?!
– Он прячется в музыкантской! Я его нашла!..
– Но как он туда попал?!
Тетушка спрашивала так, будто Мишель угодил по крайней мере в наливной пруд. Но Евгения Ивановна ничего более не могла объяснить. Тогда Елизавета Петровна отправилась в кабинет, где все еще продолжалось совещание.
– Athanas, я проникла в вашу тайну!..
Афанасий Андреевич смутился, ибо отнес слова супруги насчет процентов и закладных. Но тетушка истолковала это смущение по-своему.
– Почему вы прячете Мишеля в музыкантской? Pourquoi donc, Athanas?
Эффект получился совершенно неожиданный.
– Он здесь, злодей! – прорычал Афанасий Андреевич и бросился в музыкантскую, а следом за ним понеслись туда же фалдочки Ивана Андреевича.
В музыкантской Афанасий Андреевич стиснул в объятиях Мишеля:
– Он здесь, а тетушка, кузины и мы с Иваном Андреевичем понапрасну его ждем!
– И напрасно теряем время, маэстро! – целуясь, выговаривал ему Иван Андреевич.
Мишель клялся, что зашел в музыкантскую только по пути на минутку. Но дядюшки уже вели его под конвоем в столовую.
– Вот он, ma chère! – сказал Афанасий Андреевич. – Изволь-ка объяснить теперь свое поведение, мякинная голова!
– Тетушка! – кинулся к Елизавете Петровне Мишель. – Не дайте хоть вы меня в обиду!
Но тетушка, уже все забыв, хлопотала только о том, чтобы наславу угостить Мишеля.
– Это я вас нашла, Мишель, – склонилась к нему Евгения Ивановна. – Сначала я встретила лягушку, а потом нашла вас…
– Спасибо! – ответил ей Мишель. – При случае не премину и я отблагодарить вас, сударыня!
– Ты опять шепчешься за столом? – прищурилась на Евгению Ивановну Софи.
– И еще подает дурной пример мне! – громко пожаловался Мишель.
– Ах, какой! – с полным недоумением протянула Евгения Ивановна. – Ай, какой нехороший Мишель! – До сих пор она имела о благодарности иное представление.
После обеда все перешли в боковую залу. Там все еще висел на стене живописный замок, а под ним в полном составе сидели музыканты, и скрипач Илья нетерпеливо поглядывал на Афанасия Андреевича.
– Что бы такое сыграть в твою честь, старче? – задумался Афанасий Андреевич.
– Из Мегюля, дядюшка, – просительно сказал Мишель, – сделайте одолжение, из Мегюля!
– То-то, злодей!
Довольный выбором племянника, Афанасий Андреевич уже вынул было из кармана платок, но не успел им взмахнуть, как Мишель взял у Ильи скрипку, стал перед оркестром и, подняв смычок, дал знак к вступлению.
Дядюшка Афанасий Андреевич так и застыл с платком в руке.
– A voilá çа… – нерешительно начала было тетушка.
– Voilá, voilá! – фыркнул на нее дядюшка, заинтересованный сюрпризом. – Хоть теперь-то под руку не говори, мать!
Залу уже оглашали звуки увертюры. Глинка играл, склонив голову набок, взглядывая то на одного, то на другого музыканта. Быстрым кивком иди взмахом смычка он выравнивал ансамбль, умерял и усиливал звучность, и весь оркестр шел за ним покорно и стройно. Он подал знак скрипкам: форте! – и скрипки дружно выбежали вперед. «Тишка, не зевай!» – мигнул кларнету диригент, и Тишка-кларнет, во-время вступив, уже не ковылял за скрипками вприпрыжку, а ловко пошел им наперерез. Тогда диригент с опаской покосился на трубы, но и трубы, смирившись, согласно и мягко запели свою партию.
Глинка стоял перед оркестром сосредоточенный, властвуя над ним безраздельно. Он кинул взгляд на дядюшек, на Софи, упиваясь своей властью, и вдруг понял: близится конец. В самом деле, уже звучали последние такты финала. Потом музыканты опустили инструменты. Увертюра была сыграна вся, до последнего аккорда, и хотя она далеко не в первый раз звучала в этой зале, господину Мегюлю еще никогда не был оказан такой восторженный прием.
– Шампанского! – кричал дядюшка Афанасий Андреевич, взмахивая платком.
Он даже целовался и обнимался со всеми и в спешке влепил чувствительный поцелуй в лорнет Елизаветы Петровны.
– Да распорядись же ты, мать, хоть один раз в жизни! Шампанского!..
И шампанское тотчас явилось в столовой.
– А что я говорил? – сиял Афанасий Андреевич. – Я, старче, всегда предвижу. Будешь теперь у меня первым скрипачом!.. Стой, стой, – он вдруг отвел бокал и уставился на племянника: – Да когда же ты этакую экспромту приготовил?
– Каюсь, дядюшка!..
– Кайся, злодей!
– Я, дядюшка, с утра приехал…
– С утра! – взревел Афанасий Андреевич и хотел было пойти на Глинку медведем, но такой экспромты не могла стерпеть за столом тетушка Елизавета Петровна.
– Athanas! Devant les gens!
Застигнутая вихрем событий, Елизавета Петровна все еще не могла понять происшедшего в зале. Под общий шум она только все чаще прибегала к черепаховому лорнету.
– A voilá ça! – восклицала тетушка, разглядывая Мишеля.
Но племянник был все тот же, и никак нельзя было понять, почему снова обнимает его безжалостный Athanas.
А дядюшка Иван Андреевич тоже глядел на Мишеля так, будто видел его впервые.
– Кто бы мог вообразить, маэстро, – допытывался он, – откуда ты взял этакие нюансы в репризе?
Но отвечать Ивану Андреевичу было бесполезно, потому что дядюшка, не дожидаясь ответа, продолжал:
– Кто бы мог вообразить, этакое maestoso![43].
Ничто не могло исправить дядюшку Ивана Андреевича: ни семейные фуги, ни просроченные проценты. Стоило почуять ему истинного артиста – и снова горела ненасытная его душа.
– Признаюсь, маэстро, – сказал дядюшка Иван Андреевич, разобрав все оттенки в сыгранной увертюре, – признаюсь… – и опять не договорил.
– А я думала, Мишель, – прищурилась Софи, – что вы будете играть совсем другое, но я ошиблась. Ведь это был только Мегюль!.. – и при имени Мегюля она сложила губы в трубочку, потому что это очень ей шло.
– Милая Софи, если когда-нибудь я…
– А, может быть, вы только хвалились у господина Жеребцова, что будете компонистом? – невинно улыбалась Софи.
– Умоляю вас, ни слова! – тихо, боясь предательства Софи, сказал Мишель.
– Ma tante! – прозвучал за столом звонкий голоcок. – Скажите Софи и Мишелю, что за столом нельзя шептаться.
Расплатившись сполна с Мишелем, Евгения Ивановна попрежнему с видом святой добродетели сидела за столом.
К ночи Глинка уезжал из Шмакова по той самой дороге, по которой когда-то увез первых собственных варакушек. Вековечные пихты молча расступились перед коляской, открывая вид на сонное озеро. Далеко в поле полунощничал чей-то одинокий костер.
Глинка ехал и чувствовал в сердце непроходящий хмель. Этот хмель не оставлял его с той сладкой минуты, когда на тайной сыгровке с оркестром после долгих усилий ему подчинились все инструменты. И от этих воспоминаний его сердце забилось еще сильнее, чем бились когда-то в клетке варакушки-новоселки.
Молодой человек забылся в дрёме и проснулся на резком повороте. Оркестр все еще звучал в его воображении, словно музыканты были расставлены за каждым придорожным деревом. Он прислушался и удивился: музыка, которую исполняли неведомые музыканты, была вовсе не та, которую он играл в Шмакове из Мегюля.
Коляска катила к Новоспасскому, лес давно кончился, но музыка не прекращалась. Уже лошади бойко стучали по новоспасской плотине. Он прислушался еще раз: все те же неведомые звуки.
– Неведомые? – вслух спросил себя молодой человек и сам себе ответил: – Даже очень ведомые, только ты, неуч, не можешь выразить их!..