Глава шестая
Если бы знала нянька Авдотья, кто гостит в Новоспасском, ни за что бы не отлучилась к святым угодникам Фролу и Лавру на всенощное стояние в Лучесы. Нипочем не попутал бы няньку такой грех, если бы ведала она, что уже затребованы в Новоспасское почтовые кони и вот-вот умчат Михайлушку на Кавказ…
Но ничего не знала про то старая нянька. Отстояла она всенощную в Лучесах, не торопясь побрела из церкви и, повстречавшись у околицы с утренней зарей, стала умываться у ручья.
Умывается нянька студеной водой, а внучка ей с огорода машет:
– Бабка, а бабка! Тебя в Новоспасское кличут! Кучер приезжал, ей-ей, на паре, бабка!
– Наказывал что? – опросила Авдотья и почувствовала, как от волнения млеют ноги.
– «Черти, грит, твою бабку носят… носят ее, шелапутую, черти…» Слышь, бабка?.. «Барин, грит, на воды отъезжает!..»
– Христос с тобой, Аксютка, на какие воды?
– На кипучие, бабка, во страсть!..
И думала Аксютка, что перепугается бабка да со страху на печку залезет и никуда от внучки не уйдет. Авдотья же только лапти переобула – и в путь.
– Хозяйствуй, разумница, завтра вернусь!..
Смотрит Аксютка с крыльца и дивится: не то сама бабка идет, не то ветер ее несет. Нет Авдотье Ивановне дороги короче той, которая в Новоспасское бежит. И легче дороги тоже нет. Отмерила Авдотья версту: «Владычица премилостивая, неужто не застану? – Отмерила вторую: – Смилуйся, царица небесная, хоть на малое погляденье Михайлу задержи!..»
В Новоспасском перед домом стоял дорожный экипаж, но кони запряжены еще не были.
Крестясь, пробежала Авдотья к людскому крыльцу, поднялась в верхние покои, и не обмануло ее сердце: в детской нашла своего питомца.
– Михайлушка, – сказала нянька и опамятовалась; поклонилась по обряду, коснувшись рукой пола: – На многие лета здрав будь, Михайла свет Иванович!..
Руки дрожали у нее, и она никак не могла отдышаться от ходьбы.
– И во сне ведь беспрестанно тебя вижу!
– То-то что во сне, – ворчал он, целуя няньку, – оттого и меня чуть было не проспала. Спасибо хоть напоследок отыскалась, старая!.. – Он еще поворчал, чтобы скрыть глубокую нежность, и затем поднес ей столичные обновы: – Это тебе, нянька, на расхожий сарафан, это – в праздники ходить, а это, – и он показал ей цветастую материю, – это, нянька, внучке твоей!
– Неужто и ее помнишь? Неужто и Аксютку не запамятовал?
– А в чем же ей под венец итти? – Питомец глянул на няньку веселым взглядом: – Боюсь только, не опоздали ли обновы?
И засмеялись оба, да так, что цветастее Аксюткиных венчальных уборов был душевный смех, заполнивший былую барчукову детскую.
Слово за слово перебрали людские дела и Авдотьины заботы, все бывшие девишники и будущие свадьбы. Авдотья Ивановна счетом перечла всех калик перехожих, что побывали в Новоспасском, а хозяин дальше выспрашивал:
– Волочебники были на святой?
– Приходили, милый!
– Рассказывай!
Какой в детстве был, такой и остался: на песни неуемный…
Пришлось Авдотье Ивановне по порядку вспомнить, какие славословия пели волочебники, а потом на новые причеты и заговори повернуть.
– Только от голодухи, Михайлушка, видать, нету верного слова. Слыхал, поди, как люди маялись?
– Еще в Питере слыхал, только там мало думал, а теперь знаю. Помощь-то была ли?
– Как тебе сказать? Наши, новоспасские, спасибо папеньке твоему, обернулись, а окрест люди мякину ели… Ты Лукерью-песенницу помнишь?
– Из ближнего Починка?
– Она самая. Ведь первая на песни!
– Как первая, а кузнец?
– Уже не Тимоха ли? – задетая за живое, переспросила нянька. – За что его чествовать изволишь?
– За то, что с душой поет!
– А много ли песен знает?.. Нет, милый, в наше время не так понимали. Не ты, бывало, к песне бежишь, а песня сама к тебе просится. Ты от нее когда и отмахнешься, а она тебе в уши – скок! Ты об ней, может, и забыть хочешь, а она у тебя в памяти, как дома, живет. Песня николи не ошибется: своего человека везде найдет! А кого удостоит, тот уж не свой, а, прямо сказать, песенный человек. А что Тимоха? Пень лесной, и тот больше песен знает, чем он!
– Зато тенор у Тимохи – чистое золото!
– Тенор, – усмехнулась нянька, – умельцы, касатик, либо голос ведут, либо подголоски играют, а ты придумал – тенор!
Слушает Михаил Глинка, как переливаются нянькины слова, а нянька его далее наставляет:
– Коли послан тебе божий дар, значит понадеялся на тебя господь, и ты перед ним оправдайся. Не спи – поглядывай, не доешь – прикидывай! Каждую песню в поучение принимай, вот как песенному человеку жить!..
Авдотья помолчала, приглядываясь к питомцу.
– А что же ты о себе молчишь? За что тебя, милый, на горячие воды отсылают?
– Лечиться еду.
Авдотья покачала головой.
– Ты бы, касатик, вперед баньку испробовал, приказал бы пожарче истопить. Глядишь, и здоров бы был. Каких тебе еще горячих вод надо? А то поедешь неведомо куда да незнаемо зачем!
– Я пути не боюсь. Приведет бог, по всем землям проеду!
– Что ж так, свет мой ласковый? Или тоска какая тебя гонит?
– Не то, нянька… Хочу я песенный клад добыть, а он мне в руки не дается!
– Господи Исусе! – Авдотья перекрестилась. – Своих песен у нас мало, что ли?
– Песен, конечно, не занимать стать, я их и в Питере наслушался.
– Что ж они, краше нашего там живут?
– Всяко бывает, – Глинка колебался, поймет ли нянька, если ей открыться, и, наконец, встал, решился: – Вот тут то и есть загвоздка. Да ты сама послушай!..
Глинка вынул из футляра скрипку.
– Слушай, нянька, как песня в Питере живет!
Авдотья Ивановна слушала, следя за каждым движением смычка.
– Ну как, Авдотьюшка?
– Не хочу, милый, понапрасну осудить, – во взгляде ее отобразилось и живое любопытство и опасливое недоумение: – Пошла-то будто от начал, а концов не доискалась. Не зря ли суматошится этак?
– А может, она нового пути ищет? Или люди ее по-своему повернули? – вопросом на вопрос ответил Глинка. – А насчет концов верно, нянька! Концов еще не доискались. Ну, слушай дальше, как эта приглянется!
Нянька кивнула, даже улыбнулась давней знакомке, но чем дальше он играл, тем больше настораживалась:
– Хитрая, значит, в Питере песня стала, а только ты, Михайлушка, через хитрость эту глянь – ведь наша она, песня, как есть наша!..
Глинка, выжидая, что еще скажет нянька, молчал.
– А может, и одумается твоя песня, – продолжала Авдотья, – одумается да сама домой вернется.
– А как ей дальше жить? – спросил Мишель.
– В поучении быть, милый, всякую дорожку искать своим умом!
– Все ты знаешь, нянька! А если песня у тебя про путь-дорогу спросит, ты ей покажешь?
– Вот этого, Михайлушка, не могу!
– И я не могу, – вздохнул Мишель, и упрямая складка залегла у него на лбу, – сколько ни пробовал – не могу!..
Он снова играл ей разные песни, над которыми столько передумал в Петербурге. То были чувствительные романсы, родившиеся от российских песен.
– Чудно́, Михайлушка, – говорила Авдотья, – будто в лес завел, да и лес-то нездешний… – Нянька в самом деле оглядывалась. – Чудно, милый, мне в твоих песнях блуждать. То покажет будто знакомую тропку, а потом опять заведет. Что ж, Михайлушка, городские-то песни с нашими в одновременьи ли живут?
– На одной завалинке сидят, по одной улице, обнявшись, ходят!
– А может, и сватов друг к другу засылают? – засмеялась Авдотья.
– А если бы и так, нянька, что тогда?
– А за те дела я не ответчица. Сказывают, милый, свахе – первая палка!
– А палок бояться – без невест остаться! – засмеялся он. – Ну-ка, дальше послушай! – снова взял скрипку и, играя, впился в Авдотью глазами. – Наша песня, нянька? – и голос его чуть-чуть дрогнул.
– Меня, старую, испытуешь? – спросила после долгого молчания нянька. – Не знаю я тех песен, а будто наша…
Глинка заиграл смелее, даже глаза загорелись.
– Здешние так поют? Сказывай: и с голосами и с подголосками сходно?
– Так, Михайлушка, так! – удивленная нянька даже со стула поднялась. – Вон куда голосом-то метнула и от себя будто никуда не отошла!..
– То-то, приметила, нянька? – в каком-то азарте спрашивал Глинка, ударяя смычком. Потом бросил скрипку и подошел к Авдотье. По привычке он взял няньку за руку и заговорил быстро, будто жгли его давно выношенные мысли: – Хочу, чтоб от песен вся музыка пошла!..
– О чем говоришь, Михайлушка, в толк не возьму! – вздохнула нянька.
Он не сказал Авдотье, что играл ей не песню, а собственную тему, одну из немногих своих удач в русском духе. И нянька опять не поняла ничего.
– А кто же так может, голубчик, ты, что ли?
– В том-то и беда, Авдотьюшка, что никто не может! И я не могу!.. Должно быть, заветного посошка не добыл…
Он задумался так крепко, что знай нянька, где взять тот посошок, вмиг добыла бы его питомцу. Только ведь нет таких посошков. А утешить Михайлу надо.
– Ну, заказывай, которую мне-то петь прикажешь? Отпела я свое, а тебе, изволь, послужу! – И пришли ей на мысль такие утешные слова, что и сама от всего сердца обрадовалась им нянька. – Я тебе, Михайлушка, песни сыграю, а ты их в музыку и распоешь! Так-то ладно ли тебе, неуемный, будет?..
Из-за Десны ползли сумерки. Они отстаивались на луговом берегу, потом, найдя брод, хватались за ивняки и медленно подбирались к барскому дому. Какая-то пичуга высвистывала в кустах:
– Спать! Спать!..
– Спой, Авдотьюшка, веснянку! – попросил Мишель.
Нянька запела. И тут в веснянку вплелся чистый грудной подголосок. То Наташа, незаметно войдя в комнату, ловко пристроилась к няньке. Веснянка кончилась, Мишель заказал новую и, обрадованный, похвалил Наташу:
– Вот ты какая голосистая вышла!
– А что я тебе говорила, Михайлушка! – подтвердила Авдотья. – Песня своего человека везде отыщет!
– Пойте, пойте! – торопил Глинка.
– А что же вы, братец, сами никогда не споете? – разошлась Наташа. – Давайте вместе!
– Не умею! – серьезно сказал Мишель.
– Господи, да чего же тут уметь? – удивилась Наташа и опять пустилась вслед за нянькой.
Голоса бежали рядом, но не по одной дорожке. Сходясь, они каждый раз обнимались в удивительном согласии, чтобы снова разойтись. Но и в одиночку каждый голос вел песню так, будто сам был этой песней и ни в ком не нуждался. А потом они снова бежали вперед, всегда рядом, всегда вместе, но каждый своей дорогой.
Если бы Мишель мог рассказать Наташе, что в этом слиянии неслиянных голосов и рождалась музыка, законов которой не знает ни один петербургский музыкант, – вот удивилась бы новоспасская песельница! А Наташа все пела и пела и даже жмурилась от удовольствия. Она выводила подголосок и то поджидала няньку, то возвращалась к ней, а потом снова бросалась вперед…