4
Иродиада
Через несколько дней Бакланов опять приехал ко мне.
— Какой случай, — начал он: — у кузины моей (при этом он немного покраснел) украдены были деньги в билете. На днях ее воровка явилась в банк; ее захватили, разумеется, и теперь она пишет из тюрьмы и просит приехать к ней меня или Софи.
— Зачем же?
— Не знаю. Поедемте, пожалуйста; вдвоем нас скорее, может быть, пропустят.
— Извольте! — отвечал я.
Мы поехали; нас сейчас же впустили и провели в большую приемную залу. Через несколько минут к нам вышла Иродиада, худая, бледная, но все еще с довольно красивым, или, по крайней мере, умным лицом.
Бакланов со мною и с нею отошел несколько в сторону.
Иродиада на меня подозрительно посматривала.
— Что тебе, любезная, нужно от меня? — начал Бакланов.
— Я, Александр Николаевич, так как в несчастье моем взята была теперича за кражу денег у Софьи Петровны…
— Ну, так что ж такое? Ведь ты украла их?
— Украла-с, и так как я тоже теперь признание хочу сделать во всем… не знаю, примут ли от меня-то господа чиновники. Я желаю, чтоб и вы были свидетелем тому.
— С большим удовольствием, — отвечал Бакланов: — но к чему тут мое свидетельство.
— Я тоже теперь, — продолжала Иродиада, как бы скорей говоря какую-то затверженную речь: — жила ведь с господином Мозером.
— Знаю это, — произнес Бакланов.
Я хотел было отойти в сторону.
— Ничего, останьтесь! — сказал мне Бакланов.
— Останьтесь, ничего-с! — повторила за ним и Иродиада: тогда, живши у старой барышни, — продолжала она: — словно в царстве небесном была, покой в душе и сердце своем чувствовала, клятву даже имела, чтобы в монастырь итти…
Проговоря это, Иродиада на несколько времени замолчала и потупилась.
— Отчего же ты не пошла? — спросил уж я ее.
— Враг, сударь, дъявол не допустил мне того! Как вольную в руки взяла, вдруг воли и свободы разной захотелось: вместо монастыря к Софье Петровне пошла-с.
— Ты, любезная, и тут могла бы спасаться, — заметил ей Бакланов.
— Нет-с, сударь, какое уж спасенье в этакой суете… При старой барышне, бывало, как на коленках целые ночи промаливались, враг-то человеческий иной раз и подойдет, да как видит человека-то крестами огражденного, и отйдет, а тут как лба-то с утра не перекрестишь, так и доступ ему всегда есть.
Мы невольно взглянули с Баклановым друг на друга.
— А тут он видит, что я клятву свою преступила, и сам в образ человека вошел и в когти взял.
— Это в Мозера-то? — спросил Бакланов.
— Да-с, разве люди они? — отвечала Иродиада.
— Не люди?
— Нет-с; Христа убили, что уж тут!
Иродиада опять при этом потупилась.
— Не знаю, как примут от меня чиновники, — снова заговорила она: — а что этот самый Мозер… Конечно, что он человек теперь мертвый, а что он самый и бухгалтера в остроги отправил и полковничьих людей убить господина подговаривал. Через одного человека и переговоры шли; это я за верное знаю.
Мы опять переглянулись с Баклановым.
— Через какого же это человека? — спросил он.
— Для чего других, сударь, путать? Про себя я ничего скрыть не желаю, а других не для чего… Теперь и насчет смерти господина Мозера… может, кого клепать станут… Я говорила господам чиновникам, они мне на это только и сказали: «ну, говорят, плети больше», а что это я ему смерть причинила.
— То-есть отравила его? — спросил Бакланов.
— Да-с, тоже они, надругавшись и насмеявшись надо мной, опять было стали ходить ко мне и все спрашивали меня: кто это сочинение тогда написал-с? Я им сначала сказала, а потом, как Виктора Петровича в острог посадили, сама тоже испугалась, чтоб и мне чего не было, и сделала им это.
— Чем же ты отравила его? — спросил Бакланов.
— Мышьяком-с… Для крыс было, для дому-с куплено, — в чай им и подлила-с.
— Неужели же он не расчухал?
— Спрашивали-с: «что, говорит, чем это пахнет?». Я говорю, вода у нас нехороша.
— Сколько ты, однако, совершила преступлений! — невольно повторил я.
Иродиада посмотрела на меня.
— Что, сударь, так как, значит, первого своего обещания не сдержамши, все одно в геене быть должно… в отчаянности все это больше делала… Здешние муки супротив адских много легче, пускай уж здесь помучает.
— Что же это тебе тетушка Биби, что ли, рассказывала? — спросил ее Бакланов.
— Что, сударь, тетушка Биби? Не одни они, и сама своим умом думала.
Бакланов усмехнулся.
— Вы сделайте милость, Александр Николаевич, чтобы все эти господа чиновники прописали.
— Вероятно пропишут… Что им тебя жалеть!
— Сделайте милость! Я затем и писала к вам-с! — сказала Иродиада, а потом поклонилась нам и уведена была солдатом в отделение.
— Ведь это религиозное помешательство! — говорил мне Бакланов, когда мы ехали с ним домой: — из одного неисполненного обещания целый ряд преступлений… Наделало ли, я вас спрашиваю, что-нибудь столько вреда человеку, как религия! — восклицал он.