Глава XLV
— Можно ли такъ морочить народъ, какъ морочатъ насъ эти господа, увѣряющіе будто тазъ мой — не тазъ, а шлемъ Мамбрена, воскликнулъ цирюльникъ.
— А это скажетъ противное, перебилъ Донъ-Кихотъ, того я съумѣю, если онъ рыцарь, убѣдить, что онъ лжетъ, а если онъ оруженосецъ, такъ я заставлю его почувствовать, что онъ солгалъ тысячу разъ.
Синьоръ Николай, находившійся вмѣстѣ съ другими при этомъ интересномъ спорѣ, зная насквозь Донъ-Кихота, рѣшился подлить масла въ огонь и порядкомъ посмѣшить публику, и съ этою цѣлью сказалъ другому цирюльнику: «господинъ цирюльникъ, или кто бы вы ни были, скажу я вамъ, что я тоже цирюльникъ, получившій болѣе двадцати лѣтъ тому назадъ дипломъ на званіе мастера; поэтому я очень хорошо знаю всѣ инструменты и прочія принадлежности нашей профессіи. Мало того; въ молодыхъ лѣтахъ, я служилъ солдатомъ, и потому знаю также очень хорошо, что такое шлемъ, шишакъ и другіе воинскіе атрибуты. И я не утверждаю, потому что всегда готовъ уступить болѣе разумному мнѣнію, но говорю, что этотъ господинъ держитъ въ рукахъ своихъ не только не цирюльничій тазъ, но что эта вещь такъ же похожа на тазъ, какъ бѣлое на черное и правда на ложь; по моему, это шлемъ, только не цѣлый.
— Нѣтъ, не цѣлый, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, ему не достаетъ цѣлой половины.
— Вы правы, вмѣшался священникъ, понявшій затаенную мысль своего друга; съ нимъ въ ту же минуту согласились Карденіо, донъ-Фернандъ и его товарищи. Самъ аудиторъ, если бы его не занимало въ эту минуту открытіе, сдѣланное ему Донъ-Луи, помогъ бы, съ своей стороны, шуткѣ, но, погруженный въ серьозныя размышленія, онъ не обращалъ никакого вниманія на споръ Донъ-Кихота съ цирюльникомъ.
— Пресвятая Дѣва! воскликнулъ одураченный цирюльникъ, возможное ли дѣло, чтобы столько честныхъ людей увѣряли меня, будто мой тазикъ — шлемъ Мамбрена; да такая диковинка могла бы изумить весь университетъ со всей его ученостью. Господа, ужь ежели это шлемъ, а не тазъ, въ такомъ случаѣ и этотъ вьюкъ долженъ быть сѣдломъ.
— Мнѣ оно кажется вьюкомъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; но я сказалъ уже, что я не мѣшаюсь въ это дѣло.
— Вьюкъ это или сѣдло, вмѣшался священникъ, пусть это рѣшитъ господинъ Донъ-Кихотъ; потому что я и всѣ эти господа уступаемъ ему первенство во всемъ, касающемся рыцарства.
— Помилуйте, господа, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, со мною случились въ этомъ замкѣ такія странныя происшествія оба раза, какъ я здѣсь останавливался, что я ничего не могу теперь утверждать положительно; здѣсь все дѣлается при посредствѣ очарованій; я убѣжденъ въ этомъ окончательно. Прошлый разъ меня страшно безпокоилъ прогуливающійся по этому замку очарованный мавръ, а свита его тревожила въ то время Санчо. Вчера вечеромъ я висѣлъ, почти два часа, привязанный за руки, не зная ни того, какъ меня привязали, ни того, какимъ образомъ я свалился потомъ на землю. И теперь, вы хотите, чтобъ я сталъ рѣшителемъ этого запутаннаго спора; нѣтъ, господа, это значило бы слишкомъ много принимать на себя. Я отвѣтилъ уже на странную претензію этого господина, желавшаго сдѣлать, во что бы то ни стало, шлемъ Мамбрена цирюльничьимъ тазомъ, но разрѣшить вопросъ на счетъ сѣдла и сказать утвердительно: простое оно или вьючное, за это я не берусь, и считаю лучшимъ предоставить рѣшеніе этого дѣла вашему здравому смыслу, господа. Какъ люди, не посвященные въ рыцари, вы, быть можетъ, свободны отъ вліянія очарованій, и видя въ этомъ замкѣ все такъ, какъ оно существуетъ въ дѣйствительности, а не такъ, какъ кажется мнѣ, вы въ состояніи будете лучше судить обо всемъ.
— Господинъ Донъ-Кихотъ говоритъ какъ оракулъ, отвѣтилъ донъ-Фернандъ, въ этомъ никто не можетъ усумниться, а потому намъ, господа, предстоитъ рѣшить, что это такое: вьюкъ или сѣдло? Но чтобы сдѣлать это какъ можно безпристрастнѣе, я вамъ отдамъ сейчасъ полный и вѣрный отчетъ объ этомъ спорномъ дѣлѣ.
Тѣхъ, кто зналъ Донъ-Кихота, комедія эта смѣшила до упаду, но не посвященные въ тайну съ изумленіемъ видѣли вокругъ себя сборище какихъ то полуумныхъ. Особенно поражены были Донъ-Луи, его слуги и случайно остановившіеся въ корчмѣ какихъ то три новыхъ гостя, оказавшихся стрѣльцами святой Германдады. Больше всѣхъ отчаявался конечно обладатель Мамбренскаго шлема; тазъ несчастнаго превратился въ его глазахъ въ Мамбреновскій шлемъ, а вьюкъ, чего добраго, готовъ превратиться въ драгоцѣнное сѣдло.
Донъ-Фернандъ, среди общаго смѣха, спрашивалъ у каждаго на ухо мнѣніе о томъ: чѣмъ должна сдѣлаться эта спорная драгоцѣнность — сѣдломъ или вьюкомъ? Спросивъ всѣхъ знакомыхъ рыцаря, донъ-Фернандъ громко сказалъ: «господа, я утомился, спрашивая, поочередно, у всѣхъ мнѣнія о томъ: вьюкъ это или сѣдло? и всѣ рѣшительно сказали мнѣ, что было бы величайшимъ безуміемъ утверждать, будто это ослиный вьюкъ, а не сѣдло, и притомъ породистаго коня.
— «Одумайтесь же, добрый человѣкъ,» добавилъ онъ, обратясь къ цирюльнику; вы видите, что несмотря на всѣ ваши увѣренія и на свидѣтельство вашего осла, это сѣдло, а не ослиный вьюкъ, какъ вы утверждаете, не имѣя на то никакихъ доказательствъ.»
— Пусть потеряю я мѣсто въ раю, воскликнулъ несчастный цирюльникъ, если вы всѣ, господа, не ошибаетесь. Вѣдь не пьянъ же я наконецъ, у меня во рту сегодня не было ни росинки, если не считать грѣховъ моихъ. Наивность цирюльника столько же смѣшила зрителей, какъ безумство Донъ-Кихота.
— Лучше всего будетъ, отозвался Донъ-Кихотъ, если каждый возьметъ то, что ему принадлежитъ, и дѣлу конецъ.
— Если все это не шутка, отозвался въ эту минуту одинъ изъ слугъ Донъ-Луи, такъ я рѣшительно не понимаю, какъ могутъ такіе умные господа утверждать, будто это не вьюкъ, а это не цирюльничій тазъ. И я полагаю, что они, должно быть не даромъ хотятъ увѣрить насъ, будто передъ нами лежитъ совсѣмъ не то, что мы видимъ собственными глазами. Да, клянусь Богомъ, — при этомъ онъ громко поклялся — всѣ люди на свѣтѣ не могли бы заставить меня признать вотъ эту вещь чѣмъ нибудь инымъ, а не цирюльничьимъ тазомъ, а вотъ эту инымъ чѣмъ, а не вьюкомъ осла.
— Можетъ быть это вьюкъ ослицы, замѣтилъ священникъ.
— Все равно, сказалъ слуга; дѣло въ томъ, ослиный ли это вьюкъ, или сѣдло, какъ вы всѣ, господа, утверждаете.
Одинъ изъ стрѣльцовъ, слыша конецъ этого спора, не могъ скрыть своей досады и громко воскликнулъ: это ослиный вьюкъ, это также вѣрно какъ то, что мой отецъ человѣкъ, и кто станетъ утверждать противное, тотъ долженъ быть пьянъ какъ вино.
— А ты врешь, какъ мужикъ и болванъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, и не долго думая, поднявъ свое копье, съ которымъ онъ никогда не разставался, собирался хватить имъ такъ сильно по головѣ стрѣльца, что еслибъ тотъ не успѣлъ податься назадъ, то растянулся бы во весь ростъ. Копье разбилось, ударившись объ землю, и стрѣльцы видя, какъ обращаются съ ихъ товарищемъ, возвысили голосъ во имя святой Германдады. Хозяинъ, принадлежавшій къ одному братству съ стрѣльцами, въ ту же минуту побѣжалъ за своей розгой и шпагой, и возвратившись пристроился къ своимъ товарищамъ; слуги Донъ-Луи окружили своего господина, боясь, чтобы онъ не убѣжалъ, воспользовавшись общей суматохой, цирюльникъ, съ своей стороны, поспѣшилъ воспользоваться поднявшейся кутерьмой и схватился за свое сѣдло, которое Санчо не выпускалъ изъ рукъ; Донъ-Кихотъ обнажилъ мечъ и кинулся за стрѣльцовъ, Донъ-Луи кричалъ своимъ слугамъ, приказывая имъ поспѣшить за помощь Донъ-Кихоту, Карденіо и донъ-Фернандъ также приняли сторону рыцаря, священникъ ораторствовалъ надрывая легкія, хозяйка кричала во все горло, дочь ея вздыхала, Мариторна завывала, Лусинда перепугалась, Доротея не знала что дѣлать, Дона-Клара упала въ обморокъ. Цирюльникъ схватился за Санчо, Санчо отбивался отъ цирюльника, донъ-Луи, котораго одинъ изъ слугъ осмѣлился взять за руку, чтобы онъ не убѣжалъ, отвѣтомъ своимъ въ формѣ оплеухи, окровавилъ дерзкому всѣ зубы, аудиторъ принялъ Донъ-Луи подъ свою защиту, донъ-Фернандъ измѣрилъ ногами своими тѣло одного стрѣльца, хозяинъ кричалъ караулъ и наконецъ вся корчма превратилась въ неумолкаемые стоны, завыванія, крики, угрозы, удары мечами и кулаками, и страшную потасовку съ пролитіемъ крови.
Вдругъ, среди этого хаоса, среди этой общей свалки, новая мысль поражаетъ Донъ-Кихота. Вообразивъ себѣ, что онъ перенесенъ въ лагерь Аграманта, рыцарь закричалъ громовымъ голосомъ, отъ котораго чуть не потряслись стѣны: «остановитесь! Положите оружіе, успокойтесь, и выслушайте меня, если вы дорожите жизнью!» Пораженные этими громовыми звуками, всѣ дѣйствительно остановились, и Донъ-Кихотъ обратился въ нимъ съ такою рѣчью: «господа, не говорилъ ли я вамъ, что этотъ замокъ очарованъ и населенъ легіонами демоновъ. Въ доказательство этого я хочу, чтобы вы увидѣли теперь вашими собственными глазами, какъ перешла сюда вражда, обуревавшая лагерь Аграманта. Смотрите: здѣсь сражаются за обладаніе мечомъ; тамъ за обладаніе конемъ; съ одной стороны за бѣлаго орла, съ другой за шлемъ, словомъ всѣ сражаются, не понимая другъ друга. По этому прошу васъ, господинъ аудиторъ, и васъ, господинъ священникъ, подойдите ко мнѣ: пусть одинъ изъ васъ будетъ королемъ Аграмантомъ, а другой королемъ Собриномъ; вы возстановите между нами миръ. Клянусь Богомъ, мнѣ тяжело видѣть, что столько благородныхъ людей готовы уничтожить другъ друга изъ какихъ-нибудь пустяковъ.
Стрѣльцы ничего не понявшіе, что ораторствовалъ Донъ-Кихотъ, и сильно помятые донъ-Фернандомъ, Карденіо и ихъ товарищами, на отрѣзъ отказались успокоится; но цирюльникъ согласился, потому что во время свалки ему изорвали бороду, совершенно также какъ и вьюкъ. Санчо, какъ покорный слуга, въ ту же минуту послушалъ своего господина; слуги Донъ-Луи также успокоились, видя, какъ мало толку выходитъ изъ ихнихъ безпокойствъ, одинъ хозяинъ настаивалъ на томъ, что нужно наказать дерзость этого полуумнаго, который то и дѣло переворачиваетъ весь домъ вверхъ дномъ. Но не смотря на всѣ его старанія, спокойствіе было наконецъ установлено: вьюкъ остался сѣдломъ, тазъ — шлемомъ Мамбрена и корчма осталась замкомъ въ воображеніи Донъ-Кихота.
Когда тревога утихла наконецъ, и возстановленъ былъ всеобщій миръ, благодаря вмѣшательству священника и аудитора, слуги донъ-Луи рѣшились, во что бы то ни стало, увезти въ ту же минуту своего господина, и тѣмъ временемъ какъ Донъ-Луи спорилъ съ ними, аудиторъ открылъ донъ-Фернанду, Карденіо и священнику тайну юноши и спрашивалъ у нихъ совѣта, какъ ему поступить въ этомъ случаѣ.
Общее мнѣніе рѣшило, чтобы донъ-Фернандъ объявилъ слугамъ донъ-Луи, это онъ такой и сказалъ имъ, что онъ отвезетъ господина ихъ въ Андалузію, къ маркизу брату своему, который приметъ влюбленнаго юношу какъ нельзя лучше. «Теперь же, сказалъ донъ-Фернандъ слугамъ, господинъ вашъ позволитъ скорѣе искрошить себя въ куски, чѣмъ возвратится къ отцу; это ясно какъ день.» Узнавши, кто такой донъ-Фернандъ и испытавъ твердую рѣшимость влюбленнаго юноши поставить на своемъ, слуги рѣшили между собою, чтобы трое изъ нихъ возвратились назадъ и извѣстили обо всемъ отца донъ-Луи, а четвертый остался бы при молодомъ господинѣ въ качествѣ слуги и зорко слѣдилъ за нимъ до тѣхъ поръ, пока не сдѣлается извѣстнымъ, за что рѣшился отецъ его, или пока не пришлютъ за нимъ.
Такъ окончательно утишена была властью Аграманта и благоразуміемъ Собрина поднявшаяся въ корчмѣ буря. Но когда неумолимый врагъ согласія и мира, демонъ увидѣлъ себя побѣжденнымъ, увидѣлъ, какъ мало пользы извлекъ онъ для себя, втолкнувъ столько народу въ безвыходный, повидимому лабиринтъ, онъ рѣшился попытать еще разъ счастья, породивъ новые смуты и ссоры.
Стрѣльцы святой Германдады, узнавъ, съ какими значительными лицами они имѣютъ дѣло, и понявъ, что какой бы оборотъ ни принялъ споръ, на долю ихъ выпадутъ только новые удары, рѣшились положить оружіе. Но, немного спустя одинъ изъ нихъ, именно тотъ, съ которымъ такъ безцеремонно обошлись ноги донъ-Фернанда, вспомнилъ, что между находившимися у него приказами о задержаніи разныхъ преступниковъ находился, между прочимъ, приказъ задержать и Донъ-Кихота; святая Германдада велѣла арестовать его за освобожденіе имъ каторжниковъ. Санчо, какъ мы знаемъ боялся этого совершенно справедливо. Вспомнивъ про этотъ приказъ, стрѣлецъ хотѣлъ свѣрить обозначенныя въ немъ примѣты съ наружностью и фигурой Донъ-Кихота. Доставъ изъ-за пазухи нѣсколько конвертовъ, онъ нашелъ между ними нужную ему бумагу и сталъ читать ее по складамъ — онъ былъ не особенно бойкій чтецъ — поднимая при каждомъ словѣ глаза на Донъ-Кихота, и сравнивая примѣты, обозначенныя въ бумагѣ съ наружностью рыцаря; дѣло было ясно, арестовать слѣдовало именно Донъ-Кихота. Положивъ бумаги на прежнее мѣсто и держа въ одной рукѣ нужный ему приказъ, онъ схватилъ другою за горло Донъ-Кихота такъ, что-тотъ не могъ дохнуть.
«Помощь святой Германдадѣ!» громко закричалъ онъ; «я требую ее теперь серьезно; вотъ приказъ, въ которомъ велѣно задержать этого грабителя на большихъ дорогахъ». Прочитавъ приказъ, священникъ убѣдился, что стрѣлецъ правъ; примѣты обозначенныя въ бумагѣ указывали на Донъ-Кихота. Донъ-Кихотъ же, не помня себя отъ гнѣва, услыхавъ какъ назвалъ его негодяй стрѣлецъ, схватилъ его обѣими руками за горло, и еслибъ на помощь стрѣльцу не явились его товарищи, то онъ скорѣе бы испустилъ духъ, чѣмъ вырвался бы изъ рукъ разъяреннаго рыцаря.
Хозяинъ же, обязанный подать помощь своимъ собратіямъ, явился на подмогу стрѣльцамъ святой Германдады. Хозяйка увидѣвъ, что мужъ ея вмѣшался въ новую ссору, снова принялась кричать на весь домъ и только напугала дочь и Мариторну. Прибѣжавши на этотъ крикъ, онѣ помогли хозяйкѣ взывать о помощи въ небу и ко всѣмъ гостямъ.
«Нѣтъ, господинъ мой, правъ,» воскликнулъ въ тоже время Санчо; «этотъ замокъ дѣйствительно очарованъ, потому что ни одного часа нельзя прожить въ немъ мирно.»
Донъ-Фернандъ вырвалъ стрѣльца изъ рукъ Донъ-Кихота, и рознялъ ихъ, въ невыразимому удовольствію того и другаго, потому что они всѣми силами когтей своихъ вцѣпились одинъ въ воротникъ, а другой прямо въ горло своего противника. Стрѣльцы настойчиво требовали, однако, чтобы имъ передали Донъ-Кихота, связаннаго по рукамъ и по ногамъ. какъ того требовала служба королю и святой Германдадѣ, во имя которыхъ они просили помощи противъ этого грабителя на большихъ и малыхъ дорогахъ. Слушая это, Донъ-Кихотъ только презрительно улыбался, и сохраняя все свое достоинство, ограничился слѣдующимъ отвѣтомъ: «приблизьтесь, необразованная сволочь! приблизьтесь во мнѣ! Возвратить свободу закованнымъ въ цѣпи, освободить арестантовъ, поднять упавшихъ, помочь нуждающимся, облегчить страдальцевъ, это вы называете грабежомъ на большихъ дорогахъ. О, сволочь! о презрѣнные люди, недостойные, по своему тупоумію, чтобы небо открыло вамъ сокровища, заключаемыя въ себѣ странствующимъ рыцарствомъ; васъ слѣдуеть только заставить понять всю великость преступленія, которое вы совершаете, не умѣя уважать присутствія, — что я говорю? тѣни странствующаго рыцаря. Приблизьтесь, невѣжественные грубіяны, а не слуги правосудія; приблизьтесь вы, грабящіе прохожихъ съ разрѣшенія святой Германдады, и скажите, какой это невѣжда дерзнулъ подписать приказаніе арестовать такого рыцаря, какъ я? какой это олухъ оказался незнающимъ того, что для рыцарей не существуетъ другихъ судилищъ, другихъ законовъ, кромѣ ихъ собственнаго меча, другаго кодекса, кромѣ ихъ воли и другаго правила, кромѣ совершаемыхъ ими подвиговъ. какой это глупецъ не зналъ, что никакая дворянская грамота не даетъ столько привилегій, никакой титулъ — такой знатности, какія даются рыцарю въ тотъ день, когда его посвятятъ въ рыцари, и онъ начинаетъ тяжелое служеніе свое въ орденѣ рыцарства. Какой рыцарь платилъ когда нибудь десятины, соляныя, винныя, таможенныя, заставныя, городскія или рѣчныя пошлины? какой портной спрашивалъ у него о фасонѣ платья? какой управитель, принявшій его въ своемъ замкѣ, потребовалъ съ и его денегъ за ночлегъ? Какой король не посадилъ его рядомъ съ собою за столъ? какая дѣвушка не влюбилась въ него и не отдала ему съ рабскою покорностью всѣхъ своихъ сокровищъ? Наконецъ, какого странствующаго рыцаря видѣли, видятъ и когда бы то ни было увидятъ, который не съумѣлъ бы дать четырехсотъ палокъ, четыремстамъ, дерзнувшимъ противиться ему, стрѣльцамъ.