Глава XLVI
Тѣмъ временемъ, какъ говорилъ Донъ-Кихотъ, священникъ намекалъ стрѣльцамъ на то, что рыцарь не въ своемъ умѣ (стрѣльцамъ, впрочемъ, не трудно было замѣтить это по его дѣйствіямъ и словамъ), а потому они не обязаны исполнить приказанія святой Германдады задержать Донъ-Кихота, потому что, все равно, его пришлось бы отпустить потомъ, какъ полуумнаго. Но стрѣлецъ, предъявившій приказъ, объявилъ, что не его дѣло разсуждать — въ своемъ, или не въ своемъ умѣ Донъ-Кихотъ, что онъ обязавъ только исполнить приказаніе начальства, и что полуумнаго, задержаннаго одинъ разъ, можно триста разъ отпустить потомъ.
«Но только, если вы теперь собираетесь задержать его,» сказалъ священникъ, «такъ я сильно сомнѣваюсь, чтобы онъ дался вамъ;«и онъ успѣлъ, наконецъ, словами, а Донъ-Кихотъ своими безумными выходками убѣдить стрѣльцовъ, что они были бы безумнѣе самого Донъ-Кихота, еслибъ не поняли, что это за господинъ такой. Стрѣльцы успокоились, и даже взялись быть посредниками между цирюльникомъ и Санчо, продолжавшими еще спорить, какъ непримиримые враги. Стрѣльцамъ удалось, наконецъ, если и не вполнѣ помирить тяжущіяся стороны, то, по крайней мѣрѣ, склонить ихъ на значительныя уступки; противники согласились помѣняться вьюками, оставивши при себѣ хомуты. За шлемъ же Мамбрена священникъ успѣлъ. скрытно онъ Донъ-Кихота, заплатить владѣльцу его восемь реаловъ; послѣ чего цирюльникъ формально отказался за себя и за своихъ потомковъ отъ нравъ своихъ на этотъ шлемъ.
Покончивъ два важнѣйшихъ, спорныхъ дѣла (это были, дѣйствительно, самыя важныя и оживленныя), оставалось уговорить слугъ домъ-Луи, чтобы трое изъ нихъ возвратились домой, а четвертый сопровождалъ своего господина туда, куда намѣренъ былъ отвести его донъ-Фернандъ. Смягчившаяся въ любовникамъ и храбрецамъ фортуна помогла окончить это дѣло быстрѣе, чѣмъ можно было ожидать. Слуги донъ-Луи изъявили полное согласіе на сдѣланное имъ предложеніе, и это до того обрадовало Клару, что на лицѣ ея нельзя было не прочесть оживлявшей его радости. Зораида же, не понимая того, что дѣлалось вокругъ нея, печалилась и радовалась, смотря потому, что замѣчала скорбь или радость — на другихъ лицахъ: въ особенности же внутреннее настроеніе ея согласовалось съ выраженіемъ лица того плѣнника капитана, съ котораго она не сводила глазъ, сливаясь съ нимъ душой. Между тѣмъ хозяинъ, замѣтивъ, что священникъ разсчитывался съ цирюльникамъ, потребовалъ отъ Донъ-Кихота денегъ за ночлегъ, кушанье, а также за розлитое вино и разрѣзанные козловые мѣха, клянясь, что если Донъ-Кихотъ не заплатитъ за все, до послѣдняго обола, такъ онъ не выпуститъ изъ корчмы ни Россинанта, ни осла Санчо. Къ счастію и. это дѣло было улажено священникомъ, при помощи денегъ донъ-Фернанда, заплатившаго за все, не смотря на готовность аудитора расплатиться съ хозяиномъ. Во всей корчмѣ возстановленъ былъ, наконецъ, такой полный миръ и воцарилось такое спокойствіе, что она походила уже не на обуреваемый враждою лагерь Аграманта, которому уподобилъ ее недавно Донъ-Кихотъ, а напоминала, напротивъ, глубокій миръ Римской имперіи временъ Октавіана; и за это, какъ утверждалъ общій голосъ, слѣдовало благодарить высокое краснорѣчіе священника и щедрость донъ-Фернанда.
Донъ-Кихотъ, увидѣвъ себя, наконецъ, освобожденнымъ отъ всѣхъ перебранокъ и ссоръ, виновникомъ которыхъ былъ и онъ самъ и его оруженосецъ, подумалъ, что время бы уже пуститься въ путь, и привести скорѣе къ концу это предпріятіе, предназначенное совершить ему одному. И онъ отправился преклонить колѣна предъ Доротеей, не хотѣвшей, однако, отвѣчать ему пока онъ не встанетъ. Исполняя волю принцессы, Донъ-Кихотъ всталъ и обратился къ ней съ слѣдующими словами: «прекрасная принцесса! Быстрота, безспорно, есть мать удачь; неоднократный опытъ въ важныхъ обстоятельствахъ показалъ намъ, что только быстротою исполненія выигрываются сомнительныя дѣла. Нигдѣ, однако, эта истина не обнаруживается такъ блистательно, какъ въ предпріятіяхъ воинскихъ; упреждая рѣшимостью и быстротой намѣренія врага, мы одерживаемъ побѣду прежде, чѣмъ непріятель успѣетъ приготовиться къ оборонѣ. Вѣнценосная дама! я говорю это потому, что намъ не къ чему, какъ мнѣ кажется, долѣе оставаться въ этомъ замкѣ; малѣйшее замедленіе теперь можетъ сдѣлаться пагубнымъ для насъ, и намъ придется когда-нибудь раскаяться въ немъ. Какъ знать? Не извѣщенъ ли уже великанъ своими шпіонами о моемъ намѣреніи поразить его и, пользуясь временемъ, которое мы такъ щедро даримъ ему, не укрѣпился ли онъ въ какой-нибудь неприступной крѣпости, о которую разобьются всѣ усилія моей неутомимой руки. Предупредимъ же, принцесса, быстротою движенія, замыслы врага; пустимся, не теряя ни минуты, въ путь, и вѣрьте мнѣ, что въ ту минуту, когда я предстану лицомъ къ лицу съ вашимъ врагомъ, вы получите все, что желаете». Донъ-Кихотъ замолчалъ. ожидая отвѣта прекрасной инфанты. Доротея, принявъ величественный видъ и поддѣлываясь подъ слогъ Донъ-Кихота, отвѣтила ему: «благодарю васъ, господинъ рыцарь, за ваше искреннее желаніе помочь моему великому горю; такъ долженъ поступить истинный рыцарь, ниспосланный въ міръ защищать сирыхъ и помогать гонимымъ. Да благоугодно будетъ небу исполнить наши общія желанія, и вы узнаете тогда, существуютъ ли на свѣтѣ благодарныя женщины. Покорная вашему желанію, я готова покинуть этотъ замокъ сію же минуту, потому что у меня нѣтъ другой воли, кромѣ вашей. Располагайте же иною, какъ знаете; — та, которая рѣшилась ввѣрить вашей рукѣ свою судьбу и защиту попранныхъ правъ ея на престолъ, не можетъ возражать на то, что повелитъ ей ваша мудрость».
— Великъ Господь! воскликнулъ Донъ-Кихотъ; предо мною преклоняется принцесса, и потому я долженъ безъ замедленія поднять и возстановить ее на прародительскомъ тронѣ. Ѣдемъ же сію минуту. Движимый нетерпѣніемъ скорѣе достигнуть далекой страны, я нахожу, что теперь вся опасность въ промедленіи. И такъ какъ небо не создало, а адъ не изрыгнулъ никого, кто бы устрашилъ меня, поэтому, Санчо, осѣдлывай скорѣй Россинаита, осла своего и иноходца принцессы; простимся съ управляющимъ замкомъ, съ этими господами и двинемся въ путь.
— О господинъ мой, господинъ мой, отвѣтилъ ему, покачивая головой, глядѣвшій на всю эту сцену Санчо, — окажу я вамъ, ни кого не задѣвая, что случилась въ деревнѣ такая бѣда, какой и не снилось намъ никогда.
— Неучь, сказалъ Донъ-Кихотъ, какая бѣда можетъ случиться во всѣхъ деревняхъ и городахъ міра, до которыхъ достигаетъ моя слава.
— Если ваша милость гнѣваетесь, отвѣчалъ Санчо, въ такомъ случаѣ я замолчу и не открою вамъ того, что, какъ вѣрный слуга, я долженъ былъ бы открыть своему господину.
— Говори, что хочешь, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, лишь бы только ты не выдумалъ устрашить меня своими словами. Если же ты самъ страшишься, въ такомъ случаѣ дѣлай то, что тебѣ прилично, я же, котораго ничто не устрашаетъ, буду дѣлать то, что мнѣ прилично.
— Не въ томъ дѣло, какъ грѣшенъ я предъ Господомъ Богомъ, совсѣмъ не въ томъ, отвѣтилъ Санчо, а доложу я вамъ, ваша милость, что эта госпожа, называющая себя царицею великаго Микомиконскаго царства, такая же царица, какъ моя мать, и это я знаю навѣрное, потому что, еслибъ она была въ самомъ дѣлѣ царица, такъ не стала бы ходить, чуть только глаза съ нее спустятъ, во всѣ углы амуриться съ однимъ изъ этихъ господъ.
При этихъ словахъ Доротея покраснѣла до бѣлковъ глазъ: мужъ ея, донъ-Фернандъ, дѣйствительно, не разъ, тайкомъ обнималъ и цаловалъ ее. Санчо однажды подмѣтилъ это и ему показалась подозрительной такая фамиліарность принцессы съ какимъ то неизвѣстнымъ господиномъ; — вести себя такимъ образомъ могла, по его мнѣнію, какая-нибудь придворная дама великой царицы, но, никакъ не она сама. Доротея рѣшительно не знала, что сказать ей и допустила Санчо говорить далѣе: — «Я вамъ сказалъ это, господинъ мой», продолжалъ Санчо, «потому что боюсь, какъ бы въ концѣ пути, проѣхавши такое огромное разстояніе, проведши столько дурныхъ ночей и еще худшихъ дней, не очутиться намъ съ вами въ дуракахъ, чтобы не пришлось намъ облизываться, глядя, какъ этотъ господинъ, любезничающій съ принцессами въ корчмахъ, станетъ кушать плоды нашихъ трудовъ; въ чему же, въ такомъ случаѣ. торопиться намъ осѣдлывать Россинанта, осла и иноходца? Не лучше ли оставаться спокойно въ сторонѣ; пусть по нашей поговоркѣ каждая женщина остается за своимъ веретеномъ и отправимся обѣдать.
Милосердая Владычица! Какъ описать гнѣвъ, которымъ воспылалъ Донъ-Кихотъ, услышавъ дерзкія слова своего оруженосца! Съ глазами, горѣвшими какъ пламень, задыхаясь отъ злобы, онъ неистово воскликнулъ: «болванъ, мужикъ, неучь, клеветникъ, грубіянъ, безстыдникъ! Какъ осмѣлился ты сказать все это въ присутствіи моемъ и этихъ высокихъ дамъ? Какъ осмѣлился ты даже вообразитъ что-нибудь подобное? Прочь съ моихъ глазъ: лгунъ, клеветникъ, сплетникъ, не понимающій, что значитъ уваженіе, которое мы обязаны имѣть къ коронованнымъ лицамъ. Вонъ съ глазъ моихъ, если ты не хочешь испытать мой гнѣвъ». Сказавши это, Донъ-Кихотъ нахмурилъ брови, надулъ щеки, косо взглянулъ, ударилъ объ полъ ногою, словомъ, обнаружилъ всѣ признаки самаго бѣшенаго гнѣва, и своими грозными словами и жестами до того напугалъ несчастнаго Санчо, что-тотъ весь задрожалъ и желалъ провалиться въ эту минуту сквозь землю. Онъ поспѣшно отвернулся и удалился изъ глазъ своего разъяреннаго господина. Узнавшая хорошо характеръ Донъ-Кихота, Доротея поспѣшила успокоить рыцаря.
— Не сердитесь, господинъ рыцарь печальнаго образа, сказала она, не обращайте вниманія на дерзкія слова вашего оруженосца. Быть можетъ онъ не совсѣмъ не правъ, и христіанскую совѣсть его не слѣдуетъ подозрѣвать въ лжесвидѣтельствѣ противъ моей особы. Нужно вѣрить, нисколько не сомнѣваясь, что въ этомъ замкѣ, какъ вы утверждаете, все очаровано, и вашему оруженосцу, при помощи сатанинскихъ ухищреній, могло очень легко привидѣться что-нибудь предосудительное для моей особы.
— Клянусь всемогущимъ Богомъ, вы правы, воскликнулъ Донъ-Кихотъ. Этого грѣшника, безъ сомнѣнія, искушало какое-нибудь дурное видѣніе, показавшее ему то, чего онъ не могъ увидѣть иначе, какъ только при помощи волшебства, это непремѣнно такъ. Зная доброту и непорочность этого несчастнаго человѣка, я не могу заподозрить его въ желаніи оклеветать кого бы то ни было.
— Такъ было и будетъ, воскликнулъ донъ-Фернандъ; и вы, господинъ рыцарь, должны простить вашему оруженосцу и возвратить его въ лоно вашихъ милостей sicut erat in principio, прежде чѣмъ эти проклятыя видѣнія перевернули вверхъ дномъ его голову.
Донъ-Кихотъ согласился простить Санчо, и приведенный священникомъ оруженосецъ пришелъ съ повинной головой преклонять колѣни предъ своимъ господиномъ и облобызать его руку. Благословивъ Санчо, Донъ-Кихотъ сказалъ ему:
— Теперь, Санчо, ты можешь, кажется, убѣдиться, что въ этомъ замкѣ все дѣлается при посредствѣ очарованіи, какъ это а говоритъ тебѣ много и много разъ.
— Вѣрю, господинъ мой, отвѣтилъ Санчо; вѣрю, что все здѣсь происходитъ при посредствѣ очаровавшій, только происшествіе съ одѣяломъ случилось въ дѣйствитежльности.
— Не вѣрь этому, сказалъ Донъ-Кихотъ; если бы оно случилось въ дѣйствительности, такъ я бы отмстилъ за тебя тогда и съумѣлъ бы отмстить теперь. Но ни теперь, ни тогда, я не вижу и не знаю, кому я долженъ мстить.
Гости пожелали узнать, что это за происшествіе съ одѣяломъ, и хозяинъ подробно разсказалъ имъ воздушное путешествіе, совершенное въ корчмѣ этой Санчо-Пансо, порядкомъ насмѣшивъ разсказомъ своимъ все общество. Одинъ Санчо готовъ былъ разсердиться, но Донъ-Кихотъ успокоилъ его, повторивъ еще разъ, что происшествіе съ одѣяломъ было чистѣйшее очарованіе. Довѣрчивость Санчо никогда не доходила, однако, до того, чтобы онъ согласился признать очарованіемъ происшествіе съ одѣяломъ; онъ постоянно оставался въ твердой увѣренности, что его подбрасывали на одѣялѣ люди изъ костей и плоти, а не привидѣнія, какъ увѣрялъ Донъ-Кихотъ.
Двое сутокъ проживало уже высокое общество въ знакомой намъ корчмѣ, и такъ какъ имъ казалось, что пора, наконецъ, отправиться, поэтому всѣ стали придумывать средства избавить донъ-Фернанда и Доротею отъ труда провожать Донъ-Кихота до его деревни, гдѣ должно было прекратиться путешествіе рыцаря въ Микомиконское царство, съ цѣлію возстановленія на прародительскомъ престолѣ его законной государыни. Отправиться съ Донъ-Кихотомъ должны были только священникъ и цирюльникъ; дома они думали поискать средствъ вылечить рыцаря. Отвести Донъ-Кихота взялся по найму одинъ крестьянинъ, случайно остановившійся съ своими волами и телѣгой въ той самой корчмѣ, гдѣ находился рыцарь съ знакомой намъ компаніей. Для Донъ-Кихота устроили родъ деревянной клѣтки, въ которой онъ могъ расположиться совершенно свободно, и когда все было улажено, тогда, по совѣту священника, донъ-Фернанда и его товарищей, переодѣтые стрѣльцы и слуги донъ-Луи, закрывши лица — для того, чтобы рыцарь принялъ ихъ не за тѣхъ людей, которыми онъ былъ окруженъ въ воображаемомъ замкѣ, а за какихъ-то иныхъ — вошли въ ту комнату, гдѣ, полный радостныхъ надеждъ, отдыхалъ Донъ-Кихотъ. Подойдя къ постели бѣднаго рыцаря, который, мирно почивая, не ожидалъ такого предательства, они схватили его всѣ вмѣстѣ и связали такъ крѣпко по рукамъ и по ногамъ, что когда Донъ-Кихотъ пробудился, то не могъ пошевельнуть ни однимъ членомъ, и только изумлялся, видя себя окруженнымъ какими-то странными фигурами. Благодаря, однако, своему разстроенному уму, грезившему постоянно о какихъ-то очарованіяхъ, онъ въ ту же минуту вообразилъ себѣ, и не только вообразилъ, но окончательно увѣрился въ томъ, что его окружили привидѣнія этого памятнаго для него очарованнаго замка, и что безъ всякаго сомнѣнія онъ очарованъ, такъ какъ онъ не могъ ни двинуться, ни защищаться; словомъ все случилось именно такъ, какъ думалъ священникъ, главный виновникъ этого удивительнаго событія.
Изъ всѣхъ присутствовавшихъ при этой сценѣ, одинъ Санчо оставался хладнокровнымъ и не измѣнился въ лицѣ. И хотя онъ былъ очень близокъ отъ того, чтобы захромать на одну могу съ Донъ-Кихотомъ, онъ тѣмъ не менѣе догадался, что это за господа такіе — всѣ эти странныя фигуры, но не дерзалъ разинуть рта, не узнавши чѣмъ кончится это неожиданное нападеніе на его господина. Донъ-Кихотъ также потерялъ охоту говорить, ожидая, подобно своему оруженосцу, чѣмъ кончится это внезапно поразившее его бѣдствіе. Кончилось же оно тѣмъ, что связаннаго рыцаря перенесли въ клѣтку, стоявшую у его постели, и заколотили въ ней доски такъ крѣпко, что только надорвавшись два раза можно было разбить ихъ. За тѣмъ привидѣнія взвалили клѣтку на плечи, и въ ту же минуту, когда они выходили изъ комнаты, во слѣдъ имъ раздался ужасный голосъ, на столько ужасный, сколько могъ сообщить ужаса своему голосу цирюльникъ, не тотъ который спорилъ о сѣдлѣ, а другой, кричавшій теперь во слѣдъ очарованному рыцарю: «О рыцарь печальнаго образа! не отчаявайся, видя себя заключеннымъ въ эту тюрьму, въ которой тебя уносятъ теперь. Заключить тебя было необходимо, дабы ты скорѣе окончилъ то предпріятіе, на которое указало тебѣ твое великое сердце и которое совершится тогда, когда страшный Ламанчскій левъ и бѣлая горлица Тобозская пріютятся въ одномъ гнѣздѣ, склонивъ великолѣпное чело свое подъ сладостно-легкое ярмо Гименея. Отъ этого неслыханнаго союза произойдутъ, къ удивленію міра, мужественные львенки, наслѣдующіе хищныя когти ихъ мужественнаго отца. И все это должно случиться, прежде чѣмъ свѣтило, преслѣдующее бѣглую нимфу, дважды посѣтитъ, во время своего быстрокрылаго бѣга, сіяющіе образы Зодіака. И ты, вѣрнѣйшій и благороднѣйшій изъ оруженосцевъ, носившихъ мечь у пояса, бороду на подбородкѣ и обоняніе въ ноздряхъ, не смутись духомъ и не обомлѣй, увидѣвъ, какъ похищаютъ въ глазахъ твоихъ цвѣтъ странствующаго рыцарства. Скоро ты узришь себя вознесеннымъ такъ высоко, что самъ себя не станешь узнавать, и тогда-то исполнятся всѣ обѣщанія твоего великодушнаго господина. Именемъ мудрой Ментороніаны, увѣряю тебя, что тебѣ будетъ заплачено все твое жалованье, въ чемъ ты убѣдишься скоро на дѣлѣ. Слѣдуй-же по слѣдамъ мужественнаго и очарованнаго рыцаря, господина твоего, потому что тебѣ предназначено проводить его до того мѣста, гдѣ вмѣстѣ вы отдохнете. Больше мнѣ не позволено сказать ничего, поэтому, призвавъ на ваши головы благословеніе неба, я возвращаюсь туда, одинъ я знаю куда». Въ концѣ своего предсказанія, незримый пророкъ возвысилъ голосъ фистулой и потомъ понизилъ его мало-по-малу съ такими трогательными модуляціями, что даже тѣ, которые знали объ этой комедіи, готовы были повѣрить дѣйствительности придуманнаго ими обмана.
Это предсказаніе успокоило и утѣшило Донъ-Кихота. Онъ понялъ, что ему обѣщано святое соединеніе съ его возлюбленной Дульцинеей Тобозской узами церковнаго брака, отъ котораго произойдутъ на свѣтъ львенки, въ вѣчной славѣ Ламанча. Полный непоколебимой вѣры въ слова невидимаго пророка, Донъ-Кихотъ воскликнулъ, испустивъ глубокій вздохъ: «О, это бы ты ни былъ, ты, предсказавшій мнѣ столько счастія, молю тебя! Попроси отъ меня мудраго покровителя моего волшебника, да не допуститъ онъ меня погибнуть въ этой тюрьмѣ прежде чѣмъ исполнятся всѣ твои радостныя обѣщанія; и если суждено имъ исполниться, тогда я признаю небеснымъ блаженствомъ томленія мои въ этомъ заключеніи, найду услажденіе въ этихъ цѣпяхъ, и это деревянное ложе, на которое меня кладутъ теперь, покажется мнѣ не суровымъ полемъ битвы, а восхитительнѣйшимъ брачнымъ ложемъ. Что касается добраго оруженосца моего Санчо Пансо, который станетъ утѣшать меня въ моемъ заключеніи, то я вполнѣ полагаюсь на него. Его добрый, честный нравъ ручается за то, что онъ не покинетъ меня въ счастіи и въ несчастіи. И еслибъ моя или его звѣзда не дозволила бы мнѣ даровать ему этотъ давно обѣщанный островъ, или что-нибудь подобное, то, во всякомъ случаѣ, жалованье его не потеряно. Въ моемъ завѣщаніи я объявляю, чтобы ему заплачено было не столько, сколько онъ достоинъ за вѣрную службу и многочисленныя услуги свои, но сколько позволяютъ мои слабыя средства».
При послѣднихъ словахъ Донъ-Кихота, Санчо глубоко поклонился своему господину и поцаловалъ обѣ его руки; одну, впрочемъ, трудно было поцаловать, потому что руки рыцаря были связаны вмѣстѣ. Послѣ этого привидѣнія взвалили клѣтку на плечи и отнесли ее на телѣгу съ волами.