Глава XXVI
Оставшись одинъ, Донъ-Кихотъ безъ пояса снизу, но опоясанный сверху, покончивъ съ прыжками и кувырканіями, и видя, что Санчо уже уѣхалъ, не ожидая другихъ сумазбродствъ своего господина, взобрался за вершину высокой скалы, и тамъ принялся размышлять о томъ, что давно уже занимало его умъ: именно, подражать ли ему разрушительнымъ безумствамъ Роланда или меланхолическимъ Амадиса? «Ничего особеннаго не вижу я въ томъ», думалъ онъ, «что Роландъ былъ храбрый рыцарь, какъ это знаетъ весь свѣтъ. Къ тому же онъ, какъ извѣстно, былъ очарованъ, и никто не могъ лишить его жизни иначе, какъ уколовъ его черною булавкою въ пятку, отчего онъ и носилъ всегда на ногахъ шесть желѣзныхъ подошвъ. И однако же очарованіе не послужило ему ни къ чему, потому что Бернардъ дель Карпіо открылъ тайну, и задушилъ его въ своихъ рукахъ въ тѣснинахъ Ронцесвалеса. Но, Богъ съ нимъ — съ его мужествомъ; подумаемъ объ его безуміи, потому что онъ дѣйствительно обезумѣлъ, услышавъ отъ ксендза и, кромѣ того, найдя доказательства на деревьяхъ, осѣнявшихъ одинъ ручей, что Анжелика отдыхала болѣе двухъ разъ съ Медоромъ, этимъ маленькимъ, кудрявымъ мавромъ, пажомъ Агрананта. Убѣдившись несомнѣнными доводами въ томъ, что дама его сыграла съ нимъ подобную штуку, ему конечно слѣдовало обезумѣть. Но вотъ вопросъ? съ какой стати мнѣ повторять его безумства, не имѣя къ тому никакого повода. Я знаю и могу поклясться, что Дульцинея Тобозская никогда въ жизни не видала даже и тѣни какого нибудь мавра одѣтаго или раздѣтаго, и что она невинна, какъ въ первый день своего рожденія. Я слѣдственно могу только оскорбить ее, начавши изъ-за ее невѣрности неистовствовать, какъ Роландъ. Между тѣмъ Амадисъ, не неистовствуя и не особенно безумствуя, пріобрѣлъ какъ влюбленный большую славу, чѣмъ это-нибудь. Изъ исторіи его видно, что возбудивъ неудовольствіе своей даны Оріаны, велѣвшей этому рыцарю не показываться ей на глаза, онъ удалился съ однимъ пустынникомъ на утесъ Бѣдный, и тамъ рыдалъ до тѣхъ поръ, пока наконецъ не сжалилось и не спасло его небо — отъ избытка слезъ и любовныхъ страданій. Если это правда, въ чемъ трудно сомнѣваться, тогда къ чему мнѣ обнажать себя, какъ я сначала хотѣлъ, и вырывать съ корнями эти бѣдныя деревья, не сдѣлавшія мнѣ никакого зла, или возмущать воды этого ручья, который будетъ утолять мою жажду? Слава же памяти Амадиса, и да подражаетъ ему во всемъ, въ чемъ только можно, Донъ-Кихотъ Ламанчскій, с которомъ быть можетъ скажутъ, какъ сказали о комъ-то, что если онъ не совершилъ великихъ дѣлъ, то, по крайней мѣрѣ, погибъ за нихъ. И если я не оттолкнутъ своею дамою, какъ Амадисъ, то все равно я съ нею разлученъ. скорѣй же въ дѣлу. Придите мнѣ на память славныя дѣйствія Амадиса, какъ и чѣмъ долженъ начать въ подражаніе вамъ. Сколько я помню, Амадисъ большую часть времени проводилъ въ молитвѣ; я буду дѣлать тоже самое». Припомнивши молящагося Амадиса, Донъ-Кихотъ набралъ большихъ желудей и изъ нихъ устроилъ себѣ четки въ десять зеренъ. Его безпокоило теперь только то, что возлѣ него не было пустынника, который бы исповѣдалъ и утѣшилъ его. И сталъ славный рыцарь, прогуливаясь по лугу, писать на древесной корѣ и на пескѣ множество стиховъ, воспѣвая въ нихъ Дульцинею, и изливая свою тоску: изъ нихъ сохранились только одни, которые можно было прочитать, когда Донъ-Кихота пришли возвратить изъ его добровольнаго заточенія. Вотъ они:
Деревья, травы и цвѣты
Зеленые, блестящіе,
Когда вамъ скорбь моя не въ радость
Услышьте вопль куши моей!
Да не смутитъ онъ васъ, какъ страшенъ
И какъ бы дологь ни былъ онъ.
И чтобы долгъ вамъ свой отдать,
Здѣсь началъ Донъ-Кихотъ рыдать
Въ разлукѣ съ Дульцинеей
Тобозской.
Вотъ мѣсто, гдѣ изъ вѣрныхъ вѣрный
Любовникъ далеко отъ дамы
Своей укрылся, и страдаетъ
Онъ тутъ, не вѣдая за что.
Надъ нимъ смѣется, имъ играетъ
Капризная любовь; и здѣсь
Наполнилась слезами кадь,
Какъ началъ Донъ-Кихотъ рыдать
Въ разлукѣ съ Дульцинеей
Тобозской.
Межъ тѣмъ какъ онъ средь скалъ гранитныхъ,
Кляня свой рокъ, одни несчастья,
Не приключенья находилъ;
Любовь не легкой, мягкотканной
Своей повязкой, а бичемъ
Его ударила въ затылокъ;
И раненый, чтобъ боль унять,
Здѣсь началъ Донъ-Кихотъ рыдать
Въ разлукѣ съ Дульцинеей
Тобозской.
Когда впослѣдствіи открыли эти стихи, то много смѣялись надъ этимъ прибавленіемъ Тобозской. Читатели думали, что вѣроятно, по мнѣнію рыцаря, стиховъ его никто бы не разобралъ безъ этого прибавленія, и таково было дѣйствительно мнѣніе Донъ-Кихота, какъ самъ онъ сознался впослѣдствіи. То слагая стихи, то вздыхая, то взывая къ жильцамъ лѣсовъ — фавнамъ и сильвамъ, къ воднымъ нимфамъ, къ жалобному и воздушному эху, заклиная ихъ услышать и утѣшить его; то отыскивая травы, которыми онъ поддерживалъ свое существованіе, проводилъ рыцарь все время, которое онъ оставался одинъ съ своими страданіями; и до того дострадался онъ наконецъ, что если бы оруженосецъ его возвратился къ нему не черезъ три дня, а черезъ три недѣли, то несчастнаго рыцаря не узнала бы его родная мать. Но оставимъ его вздыхающаго и слагающаго стихи, и скажемъ, что случилось въ дорогѣ съ Санчо.
Выѣхавъ на большую дорогу, оруженосецъ нашъ направилъ путь свой въ Тобозо, и на другой день былъ уже около той самой корчмы, въ которой суждено ему было попасть на это вѣчно памятное для него одѣяло. Не успѣлъ завидѣть онъ этого зданія, какъ ужь ему пригрезилось будто онъ совершаетъ во второй разъ свое воздушное путешествіе, и твердо рѣшился онъ ни за что не заѣзжать теперь въ этотъ домъ, хотя пора была самая манящая туда, то есть обѣденная, и Санчо далеко не прочь былъ хлебнуть чего-нибудь горяченькаго, потому что онъ нѣсколько дней уже довольствовался одною холодной пищей. Желудокъ оруженосца заставилъ его таки приблизиться къ этой роковой корчмѣ, но онъ все еще не зналъ на вѣрное, зайдетъ ли онъ въ нее? Тѣмъ временемъ, какъ онъ оставался въ этой нерѣшительности, изъ корчмы вышли два какихъ то господина, и увидѣвъ нашего оруженосца, одинъ изъ нихъ сказалъ другому: «скажите на милость, господинъ лиценціантъ, не Санчо Пансо ли это ѣдетъ верхомъ? экономка нашего искателя приключеній увѣряетъ, будто этотъ человѣкъ служитъ оруженосцемъ ея господину.»
«Онъ самъ, онъ самъ» — отвѣчалъ другой; «и это конь Донъ-Кихота.»
Господа эти были знакомые намъ священникъ и цирюльникъ, осудившіе на сожженіе рыцарскія книги Донъ-Кихота. Они, конечно, узнали безъ труда Россинанта и Санчо, и желая поскорѣе услышать новости объ общемъ ихъ другѣ, подошли къ оруженосцу.
— Другъ мой, Санчо Пансо, что же подѣлываетъ твой господинъ? спросилъ его священникъ.
Санчо въ туже минуту узналъ подошедшихъ къ нему господъ, но рѣшившись не говорить имъ, гдѣ покинулъ онъ Донъ-Кихота, отвѣчалъ, «что господинъ его въ извѣстномъ мѣстѣ занятъ извѣстнымъ дѣломъ чрезвычайной важности, но гдѣ именно, этого онъ не можетъ сказать, подъ страхомъ лишиться глазъ.»
— Нѣтъ, нѣтъ, Санчо, ты долженъ сказать — отвѣтилъ цирюльникъ, иначе мы принуждены будемъ думать, и думаемъ даже, не ограбилъ ли и не убилъ ли ты своего господина; потому что вотъ ты разъѣзжаешь на его конѣ, и клянусь Богомъ, ты отвѣтишь намъ, или не сдобровать твоему горлу.
— Нечего, нечего грозить, сказалъ Санчо; я, слава Богу, не воръ и не разбойникъ. Пусть каждый умираетъ своею смертью, какъ повелитъ ему сотворившій насъ Богъ. Господинъ мой, продолжалъ онъ, расположился въ этихъ горахъ — страдать. И затѣмъ безъ дальнихъ околичностей, не переводя духу, Санчо разсказалъ въ какомъ положеніи оставилъ онъ Донъ-Кихота, какія приключились съ ними приключенія, и какъ везетъ онъ теперь письмо къ госпожѣ Дульцинеѣ Тобозской, дочери Лорензо Корхуэлло, по которой сходитъ съума его господинъ.
Хотя странное помѣшательство Донъ-Кихота не было тайной для нашихъ друзей, тѣмъ не менѣе они онѣмѣли отъ удивленія, услышавъ то, что передахъ имъ Санчо. Они просили его показать письмо Донъ-Кихота къ Дульцинеѣ Тобозской, и Санчо сообщилъ имъ, что письмо это написано на бумажникѣ, и что ему велѣно переписать его въ первой деревнѣ, въ которой отыщется кусокъ бумаги. «Дай мнѣ его», сказалъ священникъ, «я постараюсь переписать его какъ нельзя лучше». Санчо поднесъ руку къ груди, чтобы достать оттуда бумажникъ, но напрасно искалъ онъ его, потому что не нашелъ бы, если бы искалъ до сегодня; дѣло въ томъ, что Донъ-Кихотъ забылъ передать ему письмо, а Санчо забылъ спросить его. Не находя бумажника, бѣдный оруженосецъ поблѣднѣлъ какъ смерть, и на лбу его выступили капли холоднаго пота; принялся онъ шарить у себя повсюду, и не находя нигдѣ письма своего господина, схватилъ себя за бороду, вырвалъ чуть не половину ее и влѣпилъ себѣ пять или шесть такихъ увѣсистыхъ оплеухъ, что окровавилъ себѣ лицо.
Священникъ и цирюльникъ въ изумленіи спрашивали его: «что сталось съ нимъ, за что онъ такъ отдѣлываетъ себя?»
— Какъ за что? воскликнулъ Санчо, да я изъ рукъ своихъ выпустилъ трехъ ослятъ, изъ которыхъ самый меньшій стоилъ для меня дворца.
— Какъ такъ? спросилъ цирюльникъ.
— А такъ, что потерялъ я бумажникъ съ письмонм къ Дульцинеѣ, и что гораздо хуже съ запиской моего господина, въ которой онъ велитъ своей племянницѣ отдать мнѣ трехъ ослятъ изъ четырехъ или пяти, находящихся у него въ конюшнѣ. Въ добавокъ къ этому горю, Санчо разсказалъ какъ и своего осла онъ потерялъ.
Священникъ утѣшилъ его, сказавъ, что отыскавши Донъ-Кихота онъ заставитъ его наново написать такую же записку, съ соблюденіемъ всѣхъ формъ, на настоящемъ листѣ бумаги, а не на записной книгѣ, на которой никакія обязательства ничего не значатъ.
Это утѣшило Санчо, и онъ отвѣтилъ священнику, что о потерянномъ имъ письмѣ въ Дульцинеѣ онъ не слишкомъ горюетъ, потому что знаетъ его наизусть, и можетъ цѣликомъ повторить переписчику.
«Повтори намъ, а мы перепишемъ его», сказалъ цирюльникъ. Санчо подумалъ, почесалъ въ головѣ, сталъ переваливаться съ ноги на ногу, взглянулъ вверхъ и внизъ, и изгрызши до половины ноготь себѣ, воскликнулъ наконецъ.
— Провалиться мнѣ на этомъ мѣстѣ, если я помню что-нибудь въ этомъ письмѣ. Начинается оно кажись такъ: «высокая, вмѣстительная дама.»
— Вмѣстительная? воскликнулъ цирюльникъ, не можетъ быть.
— Значитъ можетъ, если я говорю; я это хорошо помню, утверждалъ Санчо, потомъ… вотъ дай Богъ память… что тамъ потомъ, продолжалъ онъ, кажись такъ: «пораженный и безсонный… и изъязвленный цалуетъ вашей милости руки, неблагодарная и совсѣмъ неузнаваемая красота. Потомъ… вотъ ужь не припомню хорошо… пишется тамъ что-то на счетъ здоровья и болѣзни, которыхъ желаютъ ей и все въ томъ же родѣ до самаго этого конца: «вашъ до гроба рыцарь печальнаго образа».
Слушатели хохотали до упаду, восхищаясь отличною, по словамъ Санчо, памятью его, и похваливъ просили его повторить письмо еще раза два, чтобъ и они могли запомнить, и при случаѣ переписать его. Санчо повторилъ письмо три раза. и три раза нагородилъ съ три короба разной чуши, послѣ чего пустился разсказывать о случившихся приключеніяхъ съ его господиномъ; при чемъ ни слова не сказалъ, однако, какъ его начали на одѣялѣ въ этой самой корчмѣ, смотрѣвшей ему теперь прямо въ глаза. Ко всему этому онъ присовокупилъ, что какъ только господинъ его подучитъ благопріятный отвѣтъ отъ своей дамы Дульцинеи Тобозской, такъ тотчасъ же пустится въ новыя странствованія, и тогда уже постарается непремѣнно сдѣлаться императоромъ или королемъ, — какъ это ужь улажено между ними, — замѣтивъ кстати, что господину его сдѣлаться государемъ не Богъ знаетъ какъ трудно при его храбрости и силѣ его руки. Сказалъ онъ и о томъ, какъ Донъ-Кихотъ, по вступленіи своемъ на престолъ, женитъ его — Санчо; которому, между прочимъ, слѣдуетъ непремѣнно овдовѣть въ тому времени, чтобы обвѣнчаться, по милости Донъ-Кихота, съ фрейлиной императрицы, наслѣдницей великаго и богатаго владѣнія на твердой землѣ, почему въ настоящее время, онъ ни въ какихъ островахъ больше не нуждается. Санчо городилъ все это такъ серьезно, утирая по временамъ бороду и носъ себѣ, и такъ походилъ самъ онъ на полуумнаго, что священникъ и цирюльникъ только удивлялись, какова должна быть сила безумія Донъ-Кихота, если она могла подѣйствовать такъ заразительно на голову другаго бѣдняка. Не находя нужнымъ разсѣевать пока заблужденія Санчо, и предпочитая похохотать надъ нимъ, зная, что совѣсть его совершенно свободна; они увѣщевали его молиться Богу за своего господина, который со временемъ, — въ случайностяхъ и предположеніяхъ будущаго — можетъ дѣйствительно быть императоромъ, или на худой счетъ архіепископомъ, или чѣмъ-нибудь въ этомъ родѣ.
— Государи мои! отвѣтилъ Санчо, ужь если дѣла такъ плохо пойдутъ, что господинъ мой не захочетъ быть императоромъ, а придетъ ему охота сдѣлаться архіепископомъ, то скажите на милость, чѣмъ странствующіе архіепископы жалуютъ своихъ оруженосцевъ.
— Они даютъ имъ какую нибудь бенефицію или приходъ, отвѣчалъ священникъ, съ порядочнымъ жалованьемъ, кромѣ постороннихъ доходовъ, которыхъ можно считать почти столько же, сколько жалованья.
— Да вѣдь для этого оруженосцу нужно быть холостымъ, замѣтилъ Санчо, и умѣть по крайней мѣрѣ отслужить обѣдню. О, горе мнѣ, дернуло же меня, продолжалъ онъ, за грѣхи мои жениться, — да и безграмотный я кромѣ того, простыхъ А, В, С. не знаю. О, Господи, что со мною станется, если господинъ мой сдѣлается не императоромъ, какъ это въ обычаѣ у странствующихъ рыцарей, а архіепископомъ.
— Не горюй, Санчо, сказалъ цирюльникъ; мы посовѣтуемъ твоему господину, и даже доставимъ ему случай сдѣлаться императоромъ; да это и легче для него, чѣмъ быть архіепископомъ, потому что онъ больше храбръ, чѣмъ ученъ.
— Это я тоже думалъ, отвѣчалъ Санчо, хотя, правду сказать, господинъ мой человѣкъ на всѣ рувки. Я же отъ себя думаю только просить Бога, чтобы сдѣлалъ онъ моего господина тѣмъ, чѣмъ ему наиболѣе пристало быть, и что всего выгоднѣе будетъ для меня.
— Вотъ что умно, то умно, и совершенно по христіански, сказалъ священникъ. Но пока до чего, а теперь необходимо вытянуть твоего господина изъ этой трущобы, въ которой, какъ ты говоришь, онъ расположился страдать. И чтобы обсудить какъ получше устроить это дѣло, да за одно и пообѣдать, потому что ужь пора, такъ зайдемъ-ка въ эту корчму.
Санчо просилъ нашихъ друзей отправляться, если они хотятъ, въ корчму, а самъ рѣшился ожидать на улицѣ; почему не хотѣлъ, онъ идти вмѣстѣ съ ними? онъ обѣщалъ сказать послѣ; просилъ онъ ихъ только прислать чего-нибудь горяченькаго перекусить ему самому и велѣть отпустить овса Россинанту.
Друзья наши покинули Санчо, и немного спустя цирюльникъ вынесъ ему обѣдъ. Оставшись одни, священникъ съ цирюльникомъ принялись обдумывать, какъ бы имъ удачнѣе привести въ исполненіе задуманное ими дѣло. Священнику скоро пришелъ въ голову планъ, который, соотвѣтствуя ихъ собственнымъ намѣреніямъ, могъ вмѣстѣ съ тѣмъ увлечь разстроенное воображеніе Донъ-Кихота.
— Думаю я, сказалъ онъ цирюльнику, самъ нарядиться странствующей дѣвушкой; а васъ нарядить моимъ оруженосцемъ; за тѣмъ мы отправимся отыскивать Донъ-Кихота, и я, притворившись горюющей и ищущей помощи дамой, попрошу его слѣдовать за много, чтобы исправить зло, причиненное мнѣ однимъ вѣроломнымъ рыцаремъ. Отказать мнѣ — Донъ-Кихоту, какъ странствующему рыцарю, нельзя будетъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ я попрошу его не подымать моего вуаля и не спрашивать о моихъ дѣлахъ ничего, пока онъ не исправитъ всѣхъ золъ, которыя натворилъ мнѣ измѣнникъ. Рыцарь нашъ, я нисколько не сомнѣваюсь въ этомъ, исполнитъ все, что у него попросятъ подъ этимъ видомъ; когда же мы вытащимъ его изъ горъ и отвеземъ домой, тогда подумаемъ, какъ намъ вылечить его.