Глава XXVII
Мысль священника показалась цирюльнику превосходной, и друзья наши рѣшились тотчасъ же привести ее въ исполненіе. Они спросили у хозяйки юбку и головной уборъ, оставляя въ закладъ новый подрясникъ священника. Цирюльникъ привязалъ себѣ огромную бороду изъ волосъ рыжаго коровьяго хвоста, на который хозяинъ обыкновенно цѣплялъ свой гребень. Хозяйкѣ хотѣлось узнать, на что имъ понадобились эти вещи, и священникъ въ немногихъ словахъ разсказалъ ей о сумашествіи Донъ-Кихота и о томъ, какъ надѣялись они, переодѣвшись, выманить его изъ горъ, въ которыя онъ теперь удалился. Хозяева тотчасъ же догадались, что этотъ полуумный рыцарь былъ никто иной, какъ недавній гость ихъ, господинъ того самаго оруженосца, котораго недавно подбрасывали здѣсь на одѣялѣ, и они, въ свою очередь разсказали священнику и цирюльнику все, что произошло въ этой самой корчмѣ, въ памятную для читателя ночь, не умолчавъ и о томъ, о чемъ счелъ почему то нужнымъ умолчать Санчо. Послѣ этого хозяйка самымъ уморительнымъ образомъ нарядила священника. Она надѣла на него изорванную, суконную юбку, обложенную черной бархатной полосой въ пядь ширины и зеленый бархатный лифъ съ бѣлой атласной вышивкой, сшитый, какъ кажется, вмѣстѣ съ юбкой, еще во времена добраго короля Вамбы. Священникъ не согласился напялить на себя головной уборъ, а надѣлъ свою ночную пикейную шапочку, обвязалъ ее широкой черной тафтяной подвязкой, устроивъ изъ другой такой же подвязки родъ вуаля, который совершенно скрылъ бороду и лицо его. Нахлобучивъ сверху священническую шапку, превосходно замѣнявшую зонтикъ, и накинувъ на плечи свой плащъ, онъ усѣлся, по женски, верхомъ на мула. Тѣмъ временемъ какъ цирюльникъ усаживался верхомъ на другаго мула — украшенный полурыжей, полубѣлой бородой (сдѣланной изъ хвоста рыжесаврасой коровы), доходившей до колѣнъ его. Простившись со всѣми, даже съ доброй Мариторной, обѣщавшей помолиться Богу, да поможетъ Онъ имъ въ ихъ трудномъ христіанскомъ подвигѣ, друзья наши рѣшились пуститься въ путь. Но священникъ не успѣлъ отъѣхать отъ порога корчмы, какъ ему показалось, что духовному лицу неприлично наряжаться по женски, хотя 6ы это и было сдѣлано съ самымъ благимъ намѣреніемъ.
«Куманекъ», сказалъ онъ цирюльнику, «обмѣняемся-ка нарядами; вамъ пристойнѣе нарядиться странствующей дѣвушкой, а мнѣ поручите лучше быть вашимъ оруженосцемъ; роль эта болѣе пристала моему сану, въ случаѣ же вашего отказа я останусь здѣсь, хотя 6ы самъ чортъ собирался унесть Донъ-Кихота». Въ эту самую минуту прибылъ Санчо, и не могъ не расхохотаться, глядя на костюмировку нашихъ друзей. Цирюльникъ согласился исполнить желаніе священника, и послѣдній, переодѣвшись въ оруженосца, принялся наставлять цирюльника, какъ ему вести себя въ новомъ своемъ положеніи, и что говорить Донъ-Кихоту, чтобы выманить его изъ той трущобы, въ которой онъ расположился сумасбродствовать и страдать. Цирюльникъ отвѣчалъ, что онъ и безъ наставленій съумѣетъ выполнить свою роль. Онъ не хотѣлъ пока переодѣваться, и свернулъ свое платье тѣмъ временемъ, какъ священникъ навязывалъ себѣ бороду. Оба они ѣхали въ сопровожденіи Санчо-Пансо, разсказавшаго имъ дорогою, какъ они съ Донъ-Кихотомъ встрѣтили въ горахъ какого-то сумасшедшаго, умолчавъ, однако, при семъ случаѣ, о найденномъ имъ чемоданѣ, и о томъ что нашелъ онъ въ этомъ чемоданѣ, потому что какъ ни казался онъ простъ, но все же, когда дѣло касалось его интереса, онъ былъ человѣкъ себѣ на умѣ.
На другой день путешественники наши достигли того мѣста, гдѣ Санчо обозначилъ дорогу дрокомъ, при помощи котораго можно было бы найти Донъ-Кихота. Вскорѣ онъ открылъ его убѣжище и сказалъ своимъ спутникамъ, что имъ остается только переодѣться, если это къ чему-нибудь послужитъ, священникъ и цирюльникъ увѣрили предъ тѣмъ Санчо, что имъ необходимо перерядиться для спасенія его господина. Вмѣстѣ съ тѣмъ они строго на строго приказали ему не упоминать о нихъ въ разговорѣ съ Донъ-Кихотомъ, и въ случаѣ, если рыцарь, какъ этого слѣдуетъ ожидать, спроситъ у него, передалъ-ли онъ письмо Дульцинеѣ, то Санчо долженъ отвѣтить, что передалъ, но что эта прекрасная дама, къ несчастію не грамотная, могла отвѣчать только на словахъ, приказывая Донъ-Кихоту прибыть тотчасъ же въ ней, по весьма важному дѣлу, угрожая въ противномъ случаѣ разгнѣваться на его. Ко всему этому они добавили, что подобный отвѣтъ и то, что они сами намѣревались еще сказать ему, поможетъ имъ, какъ они надѣялись, возвратить рыцаря къ лучшей жизни, и заставитъ его, ни минуты не медля, отправиться въ путь, чтобы поскорѣе сдѣлаться королемъ или императоромъ; опасаться же, въ настоящую минуту, попытокъ съ его стороны сдѣлаться архіепископомъ было совершенно напрасно.
Все это Санчо, выслушавъ очень внимательно, постарался удержать у себя въ памяти, не преминувъ при этомъ поблагодарить нашихъ переряженныхъ друзей за ихъ обѣщаніе посовѣтовать Донъ-Кихоту не дѣлаться архіепископомъ, а оставаться при прежнемъ намѣреніи попасть въ императоры. Санчо полагалъ, что императоры могутъ щедрѣе награждать своихъ оруженосцевъ, чѣмъ странствующіе епископы. «Не мѣшаетъ мнѣ отправится однако впередъ,» сказалъ онъ, «и сообщить моему господину отвѣтъ его дамы, быть можетъ этого одного довольно будетъ, чтобы вытянуть его на свѣтъ божій безъ вашей помощи.» Всѣ согласились съ мнѣніемъ оруженосца и рѣшились ожидать это съ извѣстіями о Донъ-Кихотѣ. Санчо отправился наконецъ въ горы, оставивъ двухъ своихъ спутниковъ въ узкой лощинѣ, расположенной въ освѣжающей тѣни высокихъ скалъ и нѣсколькихъ деревьевъ, росшихъ на горныхъ покатостяхъ, посреди этой лощины журчалъ, изливаясь, сребристый ручей. Дѣло было въ августѣ, часа въ три пополудни; слѣдовательно въ очень жаркое время и года и дня. Все это дѣлало убѣжище нашихъ друзей очень пріятнымъ, и помогало имъ терпѣливо ожидать возвращенія Санчо. Расположившись мирно отдыхать въ тѣни, они неожиданно были удивлены и очарованы чистымъ, сладкимъ и нѣжнымъ голосомъ, раздавшимся вблизи ихъ. Они ни какъ не ожидали встрѣтить въ пустынѣ такого прекраснаго пѣвца, потому что хотя и говорятъ, будто среди лѣсовъ и полей, въ пастушьихъ шатрахъ, можно вчастую встрѣтить восхитительные голоса, но на дѣлѣ они существуютъ больше въ воображеніи поэтовъ, нежели въ дѣйствительности. Удивленіе друзей нашихъ было тѣмъ сильнѣе, что они услышали романсъ, вовсе не походившій на грубую пѣснь пастуха. Жилецъ пустыни незримо пѣлъ:
Что превратило жизнь мою въ мученье?
Презрѣнье.
Терпѣнье истощитъ какая мука?
Разлука.
Скорбь смертную въ груди моей ношу я,
Ревнуя.
Томиный ревностью, презрѣніемъ, разлукой,
Чѣмъ исцѣлюсь, какъ разлучусь я съ этой мукой?
Это жгучій ядъ въ мою вливаетъ кровь?
Любовь.
Кто гибель счастью моему и&рекъ?
Мой рокъ.
И кто низвергь меня во тьму Эреба?
Кто? небо.
Погибнуть мнѣ! возможна-ль тутъ борьба,
Когда разитъ любовь насъ, небо и судьба?
Что муки облегчитъ мои, какая сила?
Могила.
И что влюбленнаго освободитъ отъ плѣна?
Измѣна.
Убить въ насъ червь любви, что насъ незримо гложетъ
Безумье можетъ.
Болѣзнь мою, увы! лечить напрасно-бъ было:
Помогутъ ей безумье лишь, измѣна и могила.
Время, мѣсто, уединеніе, музыкальный голосъ невѣдомаго пѣвца, все погружало слушателей въ восторгъ и изумленіе, и какъ бы надѣясь вскорѣ услышать новую пѣснь, оба они не сказали ни слова. Спустя, однако, нѣкоторое время, обманутые въ своихъ ожиданіяхъ, они рѣшились узнать, кто этотъ чудесный пѣвецъ, но едва лишь приподнялись съ мѣста, какъ тотъ же самый голосъ запѣлъ опять:
О, дружба! призракъ твой лишь на землѣ покинувъ,
На крыльяхъ легкихъ въ рай ты вознеслась;
И тамъ съ улыбкой радостной витаешь
И изрѣдка лишь въ свѣтлыхъ странъ эфира,
Являешь намъ ты милый образъ твой,
И сквозь его святое покрывало,
Порой блистаютъ искры добрыхъ дѣлъ,
Которыя кончаются здѣсь зломъ.
Покинь, покинь, о дружба, край небесный,
И не позволь во образѣ твоемъ,
Лжи разрушать благія намѣренья.
Когда съ нее ты маски не сорвешь,
То скоро міръ нашъ превратится въ хаосъ.
Пѣвецъ закончилъ пѣснь свою глубокимъ вздохомъ, и друзья наши все ждали и ждали не запоетъ ли онъ еще. Но когда музыка обратилась въ стенанія и слезы, они полюбопытствовали узнать, что это за неизвѣстный страдалецъ, котораго вопли были столь же горьки, сколько сладокъ былъ его голосъ. Искать его пришлось не долго: за поворотѣ одной скалы, друзья наши замѣтили человѣка, ростомъ и фигурой совершенно походившаго на того, котораго обрисовывалъ Санчо, разсказавъ имъ исторію Карденіо. При видѣ незнакомыхъ лицъ, человѣкъ этотъ не показалъ ни испуга, ни удивленія. Онъ остановился, и какъ будто глубоко задумавшись, опустилъ голову на грудь, не поднимая глазъ, чтобы взглянуть на встрѣтившіяся ему лица; онъ кинулъ на нихъ мимолетный взоръ, въ ту минуту, когда они нечаянно наткнулись на него. Умный и находчивый, священникъ узналъ въ немъ несчастнаго, о которомъ говорилъ Санчо, и приблизясь въ нему въ немногихъ, но довольно настойчивыхъ словахъ, просилъ его отказаться отъ жизни въ пустынѣ, гдѣ онъ подвергался величайшей изъ земныхъ опасностей — опасности переселиться въ вѣчность. Карденіо, въ эту минуту, былъ, къ счастію, совершенно спокоенъ, далекій отъ тѣхъ припадковъ изступленія, которые въ частую выводили его изъ себя. Встрѣтивъ двухъ лицъ, такъ мало походившихъ на тѣхъ, которыхъ онъ обыкновенно встрѣчалъ въ этихъ негостепріимнымъ мѣстахъ; онъ не мало удивился, когда услышалъ отъ нихъ свою собственную исторію, разсказанную ему какъ знакомое имъ событіе.
«Господа,» сказалъ онъ, «я вижу, что небо въ безграничномъ своемъ милосердіи и заботѣ о добрыхъ, а часто и злыхъ, ниспосылаетъ мнѣ, въ этихъ удаленныхъ отъ людскаго общества мѣстахъ, въ лицѣ вашемъ, незаслуженную мною милость. Вы яркими красками рисуете мнѣ грустную картину той жизни, на которую я обрекъ себя и стараетесь призвать меня въ другое лучшее жилище. Но, господа, вы не знаете, что отказавшись отъ этого зла, я узнаю худшее. Вы считаете меня, быть можетъ, не только глупцомъ, но даже полуумнымъ, и правду сказать, я этому нисколько не удивляюсь. Увы! меня гложетъ такое тяжелое, безвыходное горе, воспоминаніе о моихъ несчастіяхъ такъ разрушительно дѣйствуетъ на меня, что по временамъ я обращаюсь въ статую, и становлюсь неспособенъ что либо чувствовать и понимать. Мнѣ это говорятъ, по крайней мѣрѣ, и я долженъ вѣрить, когда указываютъ на доказательства того, что я дѣлаю въ минуты ужасныхъ, находящихъ на меня, но временамъ, припадковъ. Въ эти минуты я проклинаю злосчастную звѣзду мою, и вамъ бы въ оправданіе моего неистовства, припоминаю повѣсть мукъ своихъ, которую готовъ разсказать всякому, кто только захочетъ слушать меня. Я знаю; люди умные, выслушавъ ее, не удивятся моему безумству, и если не найдутъ чѣмъ помочь мнѣ, то не найдутъ и за что обвинить меня; и вмѣсто ужаса почувствуютъ во мнѣ состраданіе. Если, господа, вы пришли сюда съ тѣми же намѣреніями, съ какими приходили другіе, то умоляю васъ, выслушайте прежде мою ужасную повѣсть, а потомъ уже предлагайте мнѣ ваши сострадательные совѣты; тогда вы быть можетъ избавите себя отъ труда утѣшать несчастнаго, для котораго не существуетъ на свѣтѣ ни утѣшеній и ничего, ничего….»
Друзья наши, не желавшіе ничего больше, какъ узнать отъ самаго Карденіо причину его несчастій, просили его, въ одинъ голосъ, разсказать имъ рѣшительно все, обѣщая, съ своей стороны, помочь ему только въ томъ, что онъ найдетъ полезнымъ для своего облегченія или исцѣленія. Не заставляя просить себя, злополучный отшельникъ началъ свою трогательную повѣсть почти совершенно также, какъ разсказывалъ ее, нѣсколько дней тому назадъ, Донъ-Кихоту и пастуху, когда онъ не успѣлъ докончить ее, благодаря господину Елизабаду и той пунктуальной точности, съ которой Донъ-Кихотъ находилъ нужнымъ выполнять все, къ чему обязывало его странствующее рыцарство. На этотъ разъ Карденіо, въ счастію, не подвергся припадку изступленія, и могъ довести разсказъ свой до конца. Упомянувъ о письмѣ, найденномъ донъ-Фернандомъ въ одной изъ книгъ Амадиса Гальскаго, онъ сказалъ, господа, я помню это письмо слово въ слово; вотъ оно:
Лусинда къ Карденіо.
«Съ каждымъ днемъ я открываю въ васъ новыя достоинства, заставляющія меня любить васъ болѣе и болѣе. И если вы желаете освободиться отъ бремени вашего долга, только не на счетъ моей чести, то сдѣлать вамъ это очень легко. Отецъ мой знаетъ васъ и любитъ меня, исполнивъ мою волю онъ исполнитъ и вашу если только вы дѣйствительно любите меня, какъ это я думаю, и какъ вы увѣряете.»
Это письмо, продолжалъ Карденіо, заставившее меня предложить руку Лусиндѣ, обратило на нее вниманіе донъ-Фернанда, которому она показалась одной изъ самыхъ умныхъ и милыхъ женщинъ; и оно-же породило въ немъ мысль погубить меня до моей свадьбы. Я оказалъ ему о желаніи родныхъ Лусинды, чтобы предложеніе ей было сдѣлано со стороны моего отца, котораго я не смѣлъ просить объ этомъ, боясь его отказа, не потому, чтобы онъ не цѣнилъ Лусинды, украсившей-бы своей красотой и своими достоинствами любой домъ Испаніи, но я боялся, чтобы онъ не отказалъ мнѣ, не узнавъ прежде, что намѣренъ дѣлать со мною герцогъ Рикардо. Я говорилъ Фернанду, что по этой, да и по другимъ причинамъ, которыя я съ ужасомъ предвидѣлъ, хотя и не ясно сознавалъ, я ни за что не рѣшусь открыть любовь мою отцу; по моему мнѣнію, это значило-бы отказаться навсегда отъ лучшихъ надеждъ своихъ. Донъ-Фернандъ отвѣтилъ мнѣ, что онъ самъ берется переговорить съ моимъ отцомъ и склонить его сдѣлать отъ меня предложеніе родителямъ Лусинды. Вѣроломный, неблагодарный, жестокосердый измѣнникъ! воскликнулъ Карденіо, чѣмъ досадилъ тебѣ этотъ несчастный, который такъ откровенно излилъ передъ тобой радость, надежды и тайну своей души? Что тебѣ сдѣлалъ я? Что сказалъ, что посовѣтовалъ я тебѣ такого, что не послужило-бы тебѣ въ пользу? Но увы! въ чему эти позднія сожалѣнія? Развѣ это-нибудь еще сомнѣвается въ томъ, что несчастіе всегда съ неудержимой быстротой низвергается на насъ съ роковой нашей звѣзды, и нѣтъ такой человѣческой силы, которая-бы могла задержать или не допустить его обрушиться на нашу голову. Кто могъ подумать, чтобы донъ-Фернандъ, человѣкъ столькимъ обязанный мнѣ, любимецъ фортуны, готовой, по первому слову его, вложить ему въ руки то сердце, на которое указала-бы ему любовь его или страсть, задумалъ похитить у меня единственнаго ягненка, которымъ я даже не обладалъ еще. Но, къ чему эти ненужные возгласы, буду продолжать лучше мой разсказъ.
Такъ какъ присутствіе мое препятствовало донъ-Фернанду привести въ исполненіе его безчестные замыслы, поэтому онъ рѣшился послать меня въ своему старшему брату, подъ предлогомъ попросить у него денегъ для уплаты за шесть лошадей, купленныхъ имъ въ тотъ самый день, когда онъ намѣревался говорить отцу моему обо мнѣ; покупка эта была предлогомъ удалить меня и развязать себѣ руки. О, Боже, могъ-ли я предвидѣть его измѣну? Могъ-ли я даже подумать о чемъ-нибудь подобномъ? напротивъ, я отъ души согласился тотчасъ-же уѣхать, восхищенный сдѣланнымъ имъ пріобрѣтеніемъ. Въ туже ночь я переговорилъ съ Лусиндой, сказалъ ей, что намѣренъ сдѣлать для меня донъ-Фернандъ и утѣшилъ ее увѣреніемъ въ скоромъ исполненіи нашихъ ожиданій.
Не предугадывая, какъ и я, измѣны Фернанда, Лусинда просила меня вернуться поскорѣе, предполагая, что вся остановка теперь за моимъ отцемъ, и что дѣло можно будетъ считать оконченнымъ въ нашу пользу, когда онъ согласится на нашу свадьбу. Съ этимъ словомъ голосъ ея вдругъ прервался и крупныя слезы выступили на ея глазахъ. Она силилась сказать мнѣ что-то еще, но не могла, точно будто кто-то давилъ ее за горло. Этотъ, никогда не бывалый съ нею, случай удивилъ меня. Прежде, когда счастливое стеченіе обстоятельствъ, или моя смѣлость сводили насъ, она говорила такъ легко и развязно, и никогда ни слезы, ни вздохи, ни предчувствіе, ни ревность, не прерывали ея рѣчей. Я же, только благословлялъ судьбу мою и небо, ниспосылающее мнѣ такую жену; я восторженно говорилъ ей — все о ней, о ея умѣ и красотѣ. Она, какъ-бы желая отблагодарить меня, хвалила, въ свою очередь, во мнѣ то, что ей казалось достойнынъ похвалы. Въ промежуткахъ мы весело разговаривали, шутили, передавали разные случаи изъ жизни нашихъ сосѣдей или знакомыхъ, и никогда, не позволилъ я себѣ въ эти минуты, ничего больше, какъ только коснуться, и то насильно, ея прелестной руки и поднести ее къ своимъ губамъ, на сколько это позволяли мнѣ узкія рѣшетки окна, у котораго происходили наши свиданія, И только теперь, наканунѣ моего отъѣзда, она плакала, тосковала и наконецъ убѣжала, оставивъ меня въ страхѣ, смятеніи и горести, навѣянными за меня этимъ грустнымъ свидѣтельствомъ горя Лусинды о разлукѣ со мною. Желая однако ничѣмъ не омрачать свѣта моихъ надеждъ, я приписалъ все это любви и разлукѣ, которую съ такимъ трудомъ выносятъ влюбленные. И тѣмъ не менѣе я покидалъ мою невѣсту, — задумчивый и грустный, полный боязни и мрачныхъ предчувствій, самъ не зная о чемъ; зловѣщія знаменія ужаснаго несчастія, ожидавшаго меня по моемъ возвращеніи, уже носились надъ моей душой.
Я пріѣхалъ къ брату донъ-Фернанда, отдалъ ему письмо, былъ радушно принятъ и къ великому горю моему задержанъ имъ цѣлую недѣлю, которую я прожилъ въ такомъ мѣстѣ, гдѣ герцогъ не могъ видѣть меня, потому что Фернандъ просилъ выслать ему деньги тайно отъ отца. Все это, какъ въ послѣдствіи открылось, было сдѣлано съ умысломъ удержать меня, потому что, иначе, братъ его, имѣвшій при себѣ деньги, давнымъ-бы давно отпустилъ меня. Хотя эта неожиданная просьба Фернанда позволяла мнѣ уѣхать, не дожидаясь конца возложеннаго на меня порученія; потому что никто-же не могъ требовать отъ меня такой продолжительной разлуки съ Лусиндой, въ особенности съ той горюющей Лусиндой, какою я видѣлъ ее въ послѣдній разъ, тѣмъ не менѣе, изъ дружбы къ Фернанду, я рѣшился безропотно, хотя и съ тайной тревогой — ожидать, сознавая вполнѣ, чего мнѣ будетъ стоить это промедленіе. Черезъ четыре дни во мнѣ пріѣхалъ нарочный съ письмомъ. На адресѣ я узналъ руку Лусинды. Волнуемый грустнымъ предчувствіемъ, я распечаталъ письмо, напередъ увѣренный, что-только какая-нибудь важная причина могла побудить ее писать во мнѣ, потому что писала она вообще очень рѣдко. Прежде всего, однако, я опросилъ нарочнаго, это далъ ему это письмо, и сколько времени онъ пробылъ въ дорогѣ? Онъ отвѣчалъ, что когда онъ проходилъ, около полудня, по одной изъ городскихъ улицъ, его неожиданно кликнула въ окно какая-то рыдавшая красавица, и сказала ему: братъ мой! если ты христіанинъ, то прошу тебя, во иня Бога, отвези, но только скорѣй, скорѣй, письмо это по этому адресу; и мѣсто и человѣка, къ которому тебя посылаютъ, знаютъ всѣ. Сдѣлай мнѣ это одолженіе, и Господь отблагодаритъ тебя за доброе дѣло. А чтобы тебѣ удобнѣе было исполнить его, такъ возьми то, что находится въ этомъ платкѣ. Сказавши это, прибавилъ посланный, мнѣ кинули изъ окна платовъ съ завернутыми въ немъ ста реалами, съ этимъ перстнемъ, который вы видите на мнѣ, и этимъ письмомъ, которое у васъ въ рукахъ; за тѣмъ, не ожидая отвѣта, незнакомая красавица отошла отъ окна, увидѣвъ, однако, что я подобралъ письмо и платокъ, и замѣтивъ, какъ проговорилъ я ей знаками, что все будетъ исполнено по ея приказанію. Вознагражденный такъ хорошо за возложенное на меня порученіе, и узнавъ изъ адреса, что меня посылали къ вамъ, господину, благодаря Бога, извѣстному мнѣ, тронутый въ особенности слезами этой прекрасной даны, я рѣшился, не довѣряясь никому, собственноручно доставить вамъ ея письмо; и вотъ, какъ видите, я въ шестнадцать часовъ сдѣлалъ больше пятидесяти верстъ.
Тѣмъ временемъ какъ благодарный посланный передавалъ мнѣ всѣ эти подробности, я оставался, по нашей поговоркѣ, прикованнымъ въ его словамъ; ноги у меня тряслись такъ страшно, что я едва стоялъ. Наконецъ, я распечаталъ письмо и прочелъ слѣдующее:
«Слово, которое вамъ далъ донъ-Фернандъ — побудить вашего отца переговорить съ моимъ, онъ сдержалъ, но только въ своихъ видахъ болѣе, чѣмъ въ вашихъ. Узнайте, что онъ просилъ моей руки, и отецъ мой, ослѣпленный тѣми преимуществами, которыя онъ видитъ въ донъ-Фернандѣ передъ вами, не отказалъ ему. Дѣло это не шуточное; черезъ два дня должна быть наша, почти тайная, свадьба; свидѣтелями ея будутъ только небо и мои родные. Каково мое положеніе и нужно ли вамъ спѣшить, — судите сами; а люблю ли я васъ? это покажетъ будущее. Молю Бога, чтобы письмо мое дошло до васъ прежде, чѣмъ рука моя будетъ отдана человѣку, умѣющему такъ дурно сдерживать свое слово.»
Таково было полученное иною письмо. Прочитавши его, я тотчасъ же уѣхалъ, не ожидая ни денегъ, ни отвѣта. Мнѣ стало ясно тогда, что меня посылали не за деньгами для покупки лошадей, а за тѣмъ, чтобы въ моемъ отсутствіи свободно приступить въ выполненію преступнаго замысла. Яростное озлобленіе, которое я почувствовалъ къ этому безчестному другу и боязнь потерять то сердце, которое я пріобрѣталъ цѣною столькихъ лѣтъ любви и покорности, придали мнѣ крылья. На другой день я былъ уже въ городѣ, и время пріѣзда моего какъ будто было выбрано для свиданія съ Лусиндой. Я вошелъ въ ней тайно, оставивъ позади своего верховаго мула, которымъ снабдилъ меня посланный съ письмомъ. Судьбѣ угодно было, чтобы я засталъ Лусинду у того самаго рѣшетчатаго окна, которому суждено было такъ долго быть единымъ свидѣтелемъ нашей любви. Лусинда меня тотчасъ же узнала, какъ я ее, но увы! она встрѣчала меня не такъ, какъ надѣялась встрѣтить, и я находилъ ее не тою Лусиндой, какою надѣялся найти. О, есть ли въ мірѣ смертный, извѣдавшій глубину смятенныхъ мыслей измѣняющей женщины? вѣроятно нѣтъ. Увидѣвши меня Лусинда закричала: «Карденіо, я одѣта въ подвѣнечное платье; въ залѣ меня ждутъ ужъ измѣнникъ Фернандъ и мой честолюбивый отецъ съ другими свидѣтелями, только не свадьбы, а смерти моей. Другъ мой, не смущайся, но постарайся самъ быть при моемъ вѣнчаніи, и если слова мои не воспрепятствуютъ исполненію свадебнаго обряда, то на груди моей спрятанъ кинжалъ, который защититъ меня отъ насилія и моею смертью запечатлѣетъ мою любовь въ тебѣ.»
Я отвѣчалъ ей, дрожа отъ волненія, и боясь не успѣть докончить своего отвѣта: «Лусинда, пусть дѣло оправдаетъ твои слова, и если у тебя спрятанъ кинжалъ, долженствующій поразить тебя, то со мной моя шпага, которая съумѣетъ защитить тебя или убить себя, если судьба возстанетъ на насъ.» Не знаю, слышала ли она отвѣтъ мой, потому что ее ужъ звали, торопя къ вѣнцу. Закатилось въ эту минуту солнце моей радости и наступила глубокая ночь моей грусти. Умъ мой помутился, въ глазахъ стало темно, и я не молъ найти ни выхода изъ дому, ни даже двинуться съ мѣста. Но внутренній голосъ напомнилъ скоро мнѣ, какъ иного значило бы мое присутствіе въ такую торжественную и важную минуту жизни Лусинды; я собрался съ силами и вошелъ въ домъ моей недавней невѣсты. Такъ какъ всѣ ходы въ немъ были мнѣ давно извѣстны, поэтому, благодаря общей суматохѣ, я успѣлъ никѣмъ незамѣченный пробраться въ ту залу, въ которой должно было происходить вѣнчанье. Скрытно помѣстившись у окна, прикрытый занавѣсями, я могъ видѣть все, что происходило въ залѣ, не будучи видимъ самъ. Но, какъ выразить словами ту тревогу, которую испытывало мое сердце во все это время! какъ повторить тѣ мысли, которыя приходили мнѣ въ голову; тѣ рѣшенія, которыя зарождались въ моей душѣ. Ихъ повторить невозможно, да быть можетъ и не слѣдуетъ. Вскорѣ увидѣлъ я, какъ прошла черезъ залу невѣста, въ будничномъ платьѣ, съ нею шаферъ, ея двоюродный братъ; — во всемъ домѣ, кромѣ прислуги, не было никого. Не иного спустя, Лусинда вышла изъ уборной, въ сопровожденіи матери своей и двухъ служанокъ, въ изящномъ и пышномъ нарядѣ, достойномъ ея красоты. Волненіе не позволяло мнѣ подробно разглядѣть его; я замѣтилъ только бѣлый и красный цвѣта и сіяніе драгоцѣнныхъ камней, которыми были осыпаны ея прическа и платье. Но что могло сравниться съ прелестью ея свѣтлыхъ волосъ, сіявшихъ ярче драгоцѣнныхъ камней и четырехъ восковыхъ свѣчей, освѣщавшихъ заду. О, воспоминаніе, бичь моего покоя! Къ чему ежеминутно воскрешаешь ты предо иною эти несравненныя черты, боготворимаго мною врага? Мнѣ слѣдовало бы помнить только то, что она дѣлала тогда, чтобы этотъ торжественно нанесенный мнѣ ею ударъ будилъ въ груди моей, если не жажду мщенія, то, по крайней мѣрѣ, смерти. Господа, простите мнѣ эти минутныя вспышки и отступленія, что дѣлать? мой грустный разсказъ не изъ тѣхъ, которые разсказываются скоро и безостановочно. Для меня, по крайней мѣрѣ, каждое обстоятельство этого дѣла кажется достойны длиннаго разсужденія.
Въ отвѣтъ на это священникъ сказалъ Карденіо, что всѣ эти подробности слушаются съ живѣйшимъ интересомъ, и достойны такого же вниманія какъ и самая сущность разсказа
«Когда всѣ собрались, продолжалъ Карденіо, тогда пригласили войти въ залу приходскаго священника. Онъ взялъ за руки жениха и невѣсту, чтобы исполнить надъ ними брачный обрядъ; и когда, обратившись къ Лусиндѣ, онъ проговорилъ эти святыя слова: «желаете ли вы имѣть, стоящаго здѣсь Фернанда своимъ законнымъ мужемъ, по уставу святой нашей матери церкви?» въ эту минуту я высунулъ голову изъ-за занавѣси, и дрожа отъ волненія, весь превратившись въ слухъ. готовился услышать отвѣтъ Лусинды, какъ слово жизни моей или смерти. Но къ чему я не убѣжалъ отъ нее въ эту роковую минуту? къ чему не закричалъ: Лусинда, Лусинда, подумай о томъ, что ты дѣлаешь! вспомни, что ты мнѣ должна! что ты моя, и не можешь быть больше ничьей; что произнося роковое да, ты произносишь мой смертный приговоръ. И ты, измѣнникъ донъ-Фернандъ, укравшій жизнь мою и мое достояніе, чего тебѣ нужно? чего ты хочешь? Иль ты не видишь, что ты не можешь исполнить христіански твоихъ желаній, потому что Лусинда моя жена, а я ея мужъ. Несчастный безумецъ! Теперь, вдали отъ измѣнника, я сознаю, что долженъ былъ дѣлать и чего, однако, не сдѣлалъ; теперь, допустивъ ограбить себя, я тщетно проклинаю грабителя, которому я могъ бы отмстить, если бы у меня хватило тогда столько рѣшимости убить его, сколько теперь — проклинать. Но если я былъ малодушенъ, то въ наказаніе за это, я и долженъ умирать обезчещеннымъ, раскаявающимся, безумнымъ. — Священнику долго пришлось ждать отвѣта Лусинды, и когда я ожидалъ, что она хватится за спрятанный у сердца ея кинжалъ, чтобы остаться вѣрной своему слову, или откроетъ всю правду и вспомнитъ обо мнѣ, вмѣсто того я услышалъ слабый и дрожащій голосъ, произнесшій: да, я желаю. Донъ-Фернандъ сказалъ то же самое, надѣлъ ей на руку обручальное кольцо, и стали они съ этой минуты связаны узами неразрывными. Мужъ подошелъ поцаловать жену, но она, схватившись за сердце, упала безъ чувствъ на руки своей матери.
Теперь мнѣ остается сказать, что дѣлалось со иной тогда, какъ въ роковомъ да погреблись мои надежды, обнаружилась измѣна Лусинды и невозможность возвратить когда-нибудь то, что въ эту минуту я терялъ безвозвратно.
Я чувствовалъ, что я отверженъ небомъ и землей, потому что для стенаній моихъ не хватило воздуха, для моихъ слезъ — воды, и только огонь прожигалъ меня насквозь, воспламеняя сердце злобой и ревностью. Обморокъ Лусинды встревожилъ все общество, и мать, расшнуровавъ ее, чтобы облегчить дыханіе, открыла на груди ея запечатанное письмо, которое донъ-Фернандъ выхватилъ у нее изъ рукъ и принялся читать при свѣтѣ нагорѣвшихъ восковыхъ свѣчей. Прочитавъ его, онъ упалъ на стулъ, и не обращая вниманія за старанія родныхъ привести въ чувство его жену, сидѣлъ въ глубокой задумчивости, опустивъ голову на руки. Я же воспользовавшись всеобщей тревогой, рѣшился уйти изъ этого дома, но нескрываась, и въ случаѣ чего, готовый на таковое дѣло, которое открыло бы всему свѣту, какое ужасное, но справедливое негодованіе поды" ало мстящую руку мою на измѣнника и, быть можетъ, даже, на измѣнницу, лежавшую въ эту минуту безъ чувствъ. Но злой геній мой, лишившій меня теперь всякаго разсудка, оставилъ мнѣ въ ту минуту слишкомъ много его, — сберегая меня, безъ сомнѣнія, для худшихъ золъ, если только могутъ быть худшія. Покидая спокойно величайшихъ враговъ моихъ, которымъ я могъ такъ легко отмстить, потому что никто не думалъ тогда обо мнѣ; я рѣшился вмѣсто ихъ отмстить самому себѣ, и на свою голову обрушить то, зло, которое я долженъ былъ призвать на голову другого. И поразилъ я себя сильнѣе, чѣмъ поразилъ бы своихъ палачей, убивъ ихъ въ ту минуту; потому что кара, поражающая насъ быстро и неожиданно, скоро прекращаетъ свое дѣйствіе, между тѣмъ какъ страданіе продолжительное отравляетъ медленнымъ ядомъ и ежеминутно поражаетъ, не убивая насъ. Я убѣжалъ изъ этого дома и отправился въ тому человѣку, который далъ мнѣ своего мула. Я велѣлъ опять осѣдлать его, и не простясь ни съ кѣмъ, покинулъ городъ, на который, какъ Лотъ, не смѣлъ оглянуться. Когда я увидѣлъ себя одного среди чистаго поля — въ темнотѣ ночной, какъ бы побуждаемый царствовавшей вокругъ меня мертвой тишиной, излить передъ собою горе свое и разразиться въ проклятіяхъ, которыхъ никто не могъ слышать, я далъ волю своему негодованію и призывалъ проклятіе неба на голову Лусинды и Фернанда, въ отмщеніе за нанесенный мнѣ ударъ. Въ особенности проклиналъ я Лусинду, называя ее измѣнницей, клятвопреступницей, и, что хуже всего, продажной и корыстной; потому что ее ослѣпило только богатство моего соперника, и въ немъ она предпочла того, на кого судьба щедрѣе посыпала свои золотые дары. Но въ порывѣ проклятій я находилъ предлоги и оправдывать ее. Что удивительнаго, думалъ я, если молодая дѣвушка, и воспитанная вдали отъ свѣта, привыкшая ни въ чемъ не ослушаться воли родителей, уступила ихъ желанію, когда они указали ей молодаго, блестящаго, богатаго и прекраснаго жениха; отказавши ему она могла бы заставить думать родныхъ своихъ, что она сошла съума, или отдала сердце свое другому, что такъ сильно повредило бы ей. Но голосъ гнѣва заглушалъ голосъ примиренія и нашептывалъ мнѣ: за чѣмъ же не сказала она, что я мужъ ея? вѣдь это былъ не такой выборъ, который не заслуживалъ никакого извиненія, потому что пока не явился Фернандъ, родные не могли желать для нее лучшей партіи, чѣмъ я. И развѣ не могла она, прежде чѣмъ рѣшиться на этотъ ужасный, роковой шагъ, прежде чѣмъ отдать другому руку, объявить, что эта рука принадлежитъ уже не ей, и я бы подтвердилъ ея слова; я бы подтвердилъ все, что сказала бы она тогда. Но я увѣрился наконецъ, что недостатокъ любви и жажда тщеславія заставили ее позабыть объ обѣщаніяхъ, которыми она такъ долго лелѣяла меня, я обмануть мою любовь и вѣрность. Волнуемый этими мыслями, я ѣхалъ всю ночь, и на зарѣ достигъ этихъ горъ — цѣли моихъ стремленій. Трое сутокъ ѣхалъ я потомъ все впередъ и впередъ, не придерживаясь никакого опредѣленнаго пути. Наконецъ я очутился на какомъ то лугу, положенія котораго я не вспомню теперь, и просилъ встрѣченныхъ мною пастуховъ, указать мнѣ самое суровое и пустынное мѣсто этихъ горъ. Они указали мнѣ на это, гдѣ я и скрылся, намѣреваясь окончить здѣсь свою жизнь. Здѣсь же палъ мой мулъ, погибшій отъ голода и усталости, или желая, быть можетъ, скорѣе освободиться отъ той безполезной ноши, которую онъ донесъ до этой дикой пустыни. И я остался одинъ, изнеможенный и усталый, не отыскивая, и не желая искать никого, кто бы спасъ меня. Не знаю сколько времени пробылъ я въ этомъ положеніи, но когда я очнулся, не чувствуя между прочимъ прежняго голода, то увидѣлъ возлѣ себя нѣсколькихъ пастуховъ, которые вѣроятно накормили меня. Они разсказали мнѣ, какъ они меня нашли, какъ я наговорилъ имъ столько странностей и безсмыслицы, что они сочли меня полуумнымъ. Увы! я самъ сталъ чувствовать, что разсудокъ мой по временамъ омрачается; что потрясенный — онъ слабѣетъ, что порой я безумствую, рву на себѣ платье, громко говорю въ этой пустынѣ, проклиная злосчастную звѣзду мою, и нашептывая все еще милое мнѣ имя моего врага. Въ эти минуты я желаю испустить духъ мой вмѣстѣ съ моимъ вздохомъ. И когда послѣ этого я прихожу въ себя, то чувствую такое изнеможеніе, что едва держусь на ногахъ. Я избралъ жилищемъ своимъ широкое дупло одного дерева, способное укрыть мое страдающее тѣло. Пастухи, бродящіе въ этихъ горахъ съ своими стадами, движимые жалостью, приносятъ мнѣ пищу, помѣщая гдѣ-нибудь такъ, чтобы я могъ ее найти; потому что даже въ минуты моихъ болѣзненныхъ припадковъ тѣло требуетъ своего, и природный инстинктъ заставляетъ меня искать куска, которымъ я бы могъ утолить голодъ. Иногда, какъ говорятъ мнѣ эти самые пастухи, заставая меня спокойнымъ, я прячусь, нападаю на нихъ изъ-засады, и отбираю силою ту самую пищу, которую они предлагаютъ мнѣ добровольно. Такъ влачу я здѣсь мою презрѣнную жизнь, ожидая минуты, въ которую призоветъ меня Господь въ міръ иной, или отыметъ у меня всякую память, и меня не станетъ болѣе тревожить воспоминаніе о прелести и измѣнѣ Лусинды, и объ оскорбленіи, нанесенномъ мнѣ Фернандомъ. Если онъ явитъ мнѣ эту милость, не отымая жизни, тогда, быть можетъ, разсудокъ возвратится во мнѣ; если же нѣтъ, въ такомъ случаѣ, мнѣ остается только молить Господа помиловать мою душу, потому что я не чувствую уже ни мужества, ни силы исторгнуть это тѣло изъ тѣхъ страданій, на которыя я самъ осудилъ его. Вотъ, господа, горькая повѣсть моихъ несчастій. Окажите мнѣ, можно ли было разсказать ее съ меньшимъ горемъ и пробудить въ душѣ своей меньше сожалѣній? въ особенности же не трудитесь убѣждать меня вашими совѣтами, предлагая мнѣ то, на что укажетъ умъ вашъ, какъ на лекарство отъ моихъ страданій. Помощь ваша принесетъ мнѣ столько же пользы, какъ больному лекарство, котораго онъ не принимаетъ. Я не ищу здоровья безъ Лусинды, и если она не можетъ быть моего, если она отдалась другому, то я съ своей стороны, всецѣло, отдаюсь несчастію, имѣвши возможность принадлежать счастію. Своей измѣной она хотѣла погубить меня; пусть же погибая я выполню ея желаніе. И пусть говорятъ отнынѣ, что только для меня не нашлось того, въ чемъ находятъ еще облегченіе всѣ страдальцы, которыхъ послѣднимъ утѣшеніемъ становится наконецъ самая невозможность быть утѣшенными. Я же напротивъ сознаю, и сознавая страдаю, что муки мои не прекратятся съ жизнью, и я унесу ихъ съ собой въ загробный міръ.»
Этимъ окончилъ Карденіо длинный и грустный разсказъ своей жизни; и въ ту минуту, когда священникъ собирался проговорить ему что-то въ утѣшеніе, слухъ его пораженъ быхъ голосомъ, привлекшимъ общее вниманіе. Здѣсь однако мудрый историкъ Сидъ-Гамедъ-Бененгели оканчиваетъ главу и о послѣдующемъ разсказываетъ дальше.