Глава XXVIII
Счастливо, трижды счастливо было время, когда дѣйствовалъ въ мірѣ безстрашный Донъ-Кихотъ Ламанчскій. Благородной рѣшимости его воскресить умершее сословіе странствующихъ рыцарей, мы обязаны тѣмъ, что въ настоящее время, столь бѣдное веселіемъ, наслаждаемся не только чтеніемъ невымышленнаго разсказа о достославныхъ подвигахъ его, но и о многихъ другихъ эпизодическихъ событіяхъ, не менѣе правдивыхъ и интересныхъ, какъ и похожденія многославнаго Ламанчскаго витязя. Разматывая нити нашей исторіи, мы узнаемъ, что въ ту минуту, когда священникъ собирался утѣшать Карденіо, слухъ его былъ внезапно пораженъ этими грустными словами: «о, Боже мой, неужели я нашла наконецъ мѣсто, которому суждено скрыть это тяготящее меня тѣло. Да, я кажется нашла его, если только и здѣсь судьба не лишитъ меня того уединенія, которое мнѣ сулятъ эти пустынныя горы. Увы! эти кустарники и скалы, эти уединенныя мѣста, гдѣ я свободно могу излить душу свою передъ всевидящимъ небомъ, на сколько они станутъ мнѣ милѣе людей, среди которыхъ не найдешь никого, кто бы исцѣлилъ твое горе, облегчилъ твою грусть.» Такъ какъ друзьямъ нашимъ казалось, что вопли эти раздаются гдѣ-то не вдалекѣ, поэтому они тотчасъ же пошли отыскивать несчастнаго, плакавшагося на свою судьбу. Не успѣли они сдѣлать и двадцати шаговъ, какъ увидѣли подъ ясенью, у подошвы скалы, молодаго мальчика, одѣтаго по-крестьянски; лица его они не могли, впрочемъ, разглядѣть, потому что онъ стоялъ наклонившись, обмывая ноги свои въ протекавшемъ вблизи его ручьѣ. Неслышно подошли они къ несчастному юношѣ, занятому полосканіемъ въ водѣ своихъ ногъ, походившихъ на два куска бѣлаго камня, смѣшаннаго съ другими камешками, лежавшими на днѣ ручья. Красота и бѣлизна ихъ не могла не удивить нашихъ друзей; ноги эти повидимому, вовсе не были созданы мѣсить землю позади повозки съ волами, какъ это можно было предположить, судя во обуви незнакомца. Видя, что ихъ не замѣчаютъ, священникъ далъ знакъ своимъ товарищамъ притаиться за скалами, и оттуда они съ жаднымъ любопытствомъ слѣдили за интереснымъ незнакомцемъ, на которомъ надѣто было что-то въ родѣ блузы, перехваченной плотнымъ бѣлымъ поясомъ, черные суконные штаны и такая же фуражка безъ козырька. Штаны его, приподнятые выше колѣнъ, открывали ноги, казавшіяся сдѣланными изъ бѣлаго мрамора. Покончивъ съ мытьемъ своихъ чуднымъ ногъ, онъ досталъ изъ подъ фуражки вмѣсто полотенца платокъ, и встряхнувъ волосами, открылъ свое лицо. Въ эту минуту, всѣ были поражены несравненной красотой юноши, и самъ Карденіо тихо сказалъ священнику: «такъ какъ это не Лусинда, то это должно быть какое то не земное существо.» Прекрасный мальчикъ снялъ фуражку, и качая головой, колыхалъ прядями такихъ прекрасныхъ волосъ, что имъ смѣло могло позавидовать само солнце. Тутъ нашимъ друзьямъ стало ясно, что передъ ними находился не мальчикъ, а женщина, прекраснѣе которой не видѣли ни два друга Донъ-Кихота, да не видѣлъ бы и самъ Карденіо, еслибъ онъ не зналъ Лусинды. Онъ увѣрялъ, по крайней мѣрѣ, что съ красотой Лусинды могла соперничествовать только красота этой женщины, стоявшей теперь передъ нимъ. Длинные, русые локоны не только покрывали ея плечи, но можно сказать, совершенно скрывали ее въ своихъ густыхъ, роскошныхъ волнахъ, и изъ всего тѣла ея видны были только ноги. Прелестные пальчики ея служили ей гребнемъ, которымъ расчесывала въ эту минуту свои волосы; и если ноги ея казались въ водѣ двумя бѣлыми камнями, то теперь руки уподоблялись двумъ снѣжнымъ комамъ, мелькавшимъ въ волнахъ ея волосъ. Все это не могло не усилить любопытства и удивленія нашихъ путешественниковъ, рѣшившихся покинуть свою засаду. Заслышавъ раздавшійся при этомъ движеніи шумъ, прекрасная дѣвушка повернула голову, отводя руками волосы, густыми прядями падавшія на лицо ей, и замѣтивъ трехъ незнакомцевъ, схватила узелокъ съ платьемъ, и вся испуганная, пустилась бѣжать безъ оглядки. Но нѣжныя ноги ея не могли долго выносить острыхъ каменьевъ, покрывавшихъ дорогу; сдѣлавъ шага четыре, онѣ отказались служить ей, и несчастная дѣвушка упала на землю. Друзья наши кинулись къ ней на помощь и священникъ поспѣшилъ сказать ей: «сударыня, это бы вы ни были, не пугайтесь насъ, потому что мы не имѣемъ другихъ намѣреній, кромѣ желанія услужить вамъ чѣмъ можемъ. Не возобновляйте вашихъ попытокъ бѣжать, этого не позволятъ вамъ ни мы, ни ваши ноги.» Взволнованная и смущенная красавица онѣмѣла и какъ вкопанная стояла на мѣстѣ. Священникъ, взявъ ее за руку, продолжалъ: «ваши волосы, сударыни, открыли намъ то, что вы пытаетесь скрыть вашимъ платьемъ. Намъ стало ясно, что не мимолетный капризъ увлекъ васъ, покрытую этой недостойной васъ обувью, въ глубину пустыни, гдѣ, счастливые тѣмъ, что нашли васъ, мы готовы служить вамъ нашими совѣтами, если не можемъ найти для васъ лекарства. Прелестная дѣвушка, пока теплится еще въ груди нашей жизнь, до тѣхъ поръ нѣтъ въ мірѣ зла, которое бы могло дойти до того, чтобы человѣку позволено было пренебрегать совѣтами, подаваемыми ему отъ искренняго сердца. Успокойтесь же, моя чудесная дама, или чудесный господинъ, или то, чѣмъ вамъ угодно казаться; забудьте смятеніе, овладѣвшее вами при видѣ насъ, и разскажите откровенно все, что лежитъ у васъ на душѣ. Будьте увѣрены, что во всѣхъ насъ вмѣстѣ, и въ каждомъ порознь, вы найдете готовность облегчить всѣмъ, чѣмъ мы можемъ, ваши страданія.
Въ нѣмомъ изумленіи, какъ очарованная, стояла и слушала его переряженная красавица, глядя на него тѣмъ удивленнымъ взоромъ, какимъ глядитъ молодой крестьянинъ, которому неожиданно показали рѣдкую, никогда не виданную имъ вещь. Наконецъ она прервала священника, продолжавшаго отъ искренняго сердца предлагать ей свои услуги. «Если эти пустынныя горы», сказала она, «не укрыли меня отъ постороннихъ взоровъ, если раскинувшіеся волосы мои выдали меня, то напрасно стала бы я теперь притворятся и говорить то, чему повѣрили бы только изъ вѣжливости. Благодарю васъ, господа, за ваше вниманіе», продолжала она, «оно заставляетъ меня сказать вамъ все, что вы желаете. Признаться я боюсь, что повѣсть моихъ несчастій произведетъ на васъ тяжелое впечатлѣніе, потому что для меня вы не найдете ни леварствъ, ни утѣшеніе. Но, чтобы молодая, переодѣтая и бродящая въ этихъ горахъ женщина не могла возбудить въ васъ какого-нибудь подозрѣнія, я готова разсказать вамъ то, о чемъ желала умолчать.» Молодая красавица проговорила эти слова не переводя дыханія, такъ мило и такимъ мелодичнымъ голосомъ, что прелесть ума ея очаровала нашихъ друзей столько же, какъ и прелесть ея лица. Они еще разъ обратились къ ней съ предложеніемъ услугъ и настоятельно просили поторопиться разсказать имъ то, что она обѣщала. Не заставляя себя долго упрашивать, бѣдная дѣвушка поправила обувь, подобрала волосы, сѣла на большой камень, вокругъ котораго помѣстились трое слушателей ея, и сдѣлавъ нѣкоторое усиліе удержать слезы, готовыя брызнуть у нее изъ глазъ, свѣжимъ, звонкимъ голосомъ, такъ начала грустный разсказъ свой:
Въ сосѣдней съ нами Андадузіи есть маленькій городокъ, давшій имя свое одному герцогу, принадлежащему въ высокому сословію испанскихъ градовъ. У этого герцога двое сыновей: старшій, наслѣдникъ его имѣнія, повидимому будетъ и наслѣдникомъ высокихъ качествъ его, что же касается младшаго, то, право, я не знаю, что наслѣдуетъ онъ, если не лукавство Ганелона и измѣну Велидо[8]. Родители мои живутъ на землѣ этого гранда. Они не знатнаго рода, но обладаютъ такого рода знатностью и богатствомъ, что если бы дары природы цѣнились на равнѣ съ деньгами и другими земными сокровищами, то врядъ ли они могли желать чего-нибудь большаго, и мнѣ, конечно, не грозила бы та бездна, на краю которой я теперь стою; вся бѣда моя въ томъ, что я не знатная дѣвушка. Правда, краснѣть за родословную родителей моихъ мнѣ не приходится, но нее же она не такова, чтобы я не могла припясать ей постигшаго меня несчастія. Родные мои простые земледѣльцы, но чистой испанской крови; къ тому же состояніе и положеніе ихъ таковы, что они мало-по-малу пріобрѣли званіе гидальго и даже дворянство. Но величайшимъ сокровищемъ, счастіемъ и гордостью своей, они считали меня. Меня, единственную наслѣдницу свою, они лелѣяли, какъ рѣдко это лелѣялъ свое дитя. Я была зеркаломъ, въ которомъ они любовались собой, поддержка и радость ихъ старости, единый предметъ ихъ помысловъ и цѣль ихъ стремленій, съ которыми моя согласовались вполнѣ. Этимъ я платила моимъ добрымъ родителямъ за любовь ихъ ко мнѣ. Распоряжаясь ихъ сердцемъ, я распоряжалась я ихъ богатствомъ. Я нанимала и отпускала слугъ, вела счеты по хозяйству, распоряжалась стадами, птицей, виноградниками, словомъ всѣмъ имѣніемъ моего отца. Все это исполняла я съ такою заботливостью, съ такимъ наслажденіемъ, что словами его не передать. Кончивъ занятія по хозяйству, отдавъ нужныя приказанія поденьщикамъ, рабочимъ, слугамъ, я посвящала остатокъ дня шитью, вышиванью, иногда пряла, или читала какую-нибудь книгу, или наконецъ играла на арфѣ, узнавши какой чудесный отдыхъ доставляетъ намъ музыка. Такъ то жила я подъ кровомъ родимаго дома, и если я распространилась больше, чѣмъ, быть можетъ слѣдовало, то это вовсе не для того, чтобы похвастать моимъ богатствомъ, но чтобы вы увидѣли: по моей ли винѣ отказалась я отъ роскоши, окружавшей меня дома и очутилась въ этомъ жалкомъ положеніи. Напрасно, однако, проводила я почти все время за работой; напрасно жила какъ затворница въ четырехъ стѣнахъ монастыря, никѣмъ не видимая, какъ воображала себѣ, кромѣ своихъ домашнихъ, потому что даже, по праздникамъ, въ церковь я ходила очень рано въ сопровожденіи матери и нашихъ служанокъ, закрытая такъ хорошо вуалью, что глаза мои видѣли только тотъ небольшой клочьевъ земли, на который я ступала ногой. Однако глаза любви, или вѣрнѣе, праздности, болѣе проницательные, чѣмъ глаза рыси, погубили меня. донъ-Фернандъ, второй сынъ герцога замѣтилъ и рѣшился преслѣдовать меня своею любовью.
Когда произнесено было имя Фернанда, Карденіо мгновенно измѣнился въ лицѣ и принялся стонать съ такими болѣзненными припадками, что священникъ и цирюльникъ, взглянувъ на него, стали подозрѣвать, не нашелъ-ли на него одинъ изъ тѣхъ припадковъ изступленія, которымъ онъ былъ подверженъ. Но Карденіо только дрожалъ и покрывался крупными каплями пота, не двигаясь съ мѣста, и не сводя глазъ съ очаровательной дѣвушки; онъ догадывался, кто она такая. Не обращая никакого вниманія на него, Доротея простодушно продолжала свой разсказъ. «Увидѣвъ меня, этотъ человѣкъ почувствовалъ во мнѣ самую пламенную страсть, и, правду сказать, онъ имѣлъ случай подтвердить дѣломъ свои слова. Но, чтобы поскорѣе кончить этотъ невеселый разсказъ, умолчу о томъ, въ какимъ уловкамъ прибѣгалъ онъ, чтобы сказать мнѣ про свою любовь. Онъ подкупалъ вашу прислугу, дѣлалъ множество подарковъ моимъ родителямъ, устраивалъ на нашей улицѣ безпрерывныя празднества и ночными серенадами своими не давалъ никому покоя. Онъ доставлялъ мнѣ, невѣдомыми для меня путями, тысячи любовныхъ записокъ, содержавшихъ менѣе буквъ, чѣмъ клятвъ и обѣщаній. Все это только раздражало и отталкивало меня отъ него, какъ отъ моего смертельнаго врага. И это вовсе не потому, чтобы я не видѣла всѣхъ его достоинствъ и считала оскорбительной для себя его любовь; напротивъ того, я не знаю почему, но только мнѣ нравилось, что за мной ухаживаетъ такой блестящій молодой человѣкъ, какъ донъ-Фернандъ, и я читала, далеко не безъ удовольствія, тѣ похвалы, которыя встрѣчала въ его запискахъ. Что дѣлать? намъ, женщинамъ, какъ бы мы ни были дурны собой, все-таки льститъ это, когда насъ называютъ хорошенькими. Но мое собственное достоинство и совѣты моихъ родныхъ, скоро и легко догадавшихся о видахъ, какіе имѣлъ на меня донъ-Фернандъ, — не старавшійся, какъ кажется, особенно скрывать ихъ, — дѣлали меня глухою къ клятвамъ и просьбамъ его. Родные моя не переставали повторять мнѣ, что ихъ счастіе, спокойствіе и честь покоятся на моемъ добромъ имени, что мнѣ стоитъ только измѣрить разстояніе, отдѣляющее меня отъ донъ-Фернанда, дабы убѣдиться, что виды его, хотя онъ и увѣрялъ въ противномъ, были не совсѣмъ чисты. Они говорили, что если-бы я рѣшительно принудила его прекратить свое неотвязчивое преслѣдованіе, то они готовы были-бы сейчасъ-же обвѣнчать меня съ кѣмъ мнѣ угодно, не разбирая того, будетъ-ли этотъ женихъ изъ нашего города или изъ чужаго. Сдѣлать имъ это было не трудно при ихъ состояніи и той молвѣ, которая ходила о моемъ богатствѣ и красотѣ. Все это укрѣпляло меня въ моемъ рѣшеніи не отвѣчать донъ-Фернанду ни одного слова, не подать ему и тѣни надежды, чтобы я когда бы то ни было отвѣтила на его страсть. Но все это только воспламеняло его любовь, или вѣрнѣе сказать его похоть, это слово дѣйствительно лучше всего характеризуетъ ту мнимую любовь, которою онъ не переставалъ преслѣдовать меня, потому что будь эта любовь истинная, то вамъ-бы не видѣть меня здѣсь въ эту минуту. Наконецъ онъ какъ то узналъ, что родители мои собираются поскорѣе выдать меня замужъ, и этимъ отнять у него всякую надежду обладать мною когда-бы то ни было, а вмѣстѣ съ тѣмъ доставить мнѣ противъ него надежную защиту. Эта новость, или, быть можетъ, явившееся у него подозрѣніе въ возможность чего-нибудь подобнаго, заставило его сдѣлать то, что я вамъ сейчасъ разскажу.
Однажды ночью, оставшись одна въ спальнѣ съ моею горничною, заперевъ хорошо всѣ двери изъ предосторожности, чтобы непреднамѣренная съ моей стороны небрежность не подала повода къ какимъ-нибудь сплетнямъ, я вдругъ…. но вообразите мой ужасъ и мое удивленіе, когда я очутилась лицомъ къ лицу съ донъ-Фернандомъ. Одинъ Богъ знаетъ, какъ онъ пробрался въ мою комнату, не смотря на всѣ принятыя мною предосторожности. На минуту я ослѣпла и онѣмѣла отъ изумленія и негодованія; и если-бы я даже захотѣла кричать, то кажется не успѣла-бы, потому что, въ ту же минуту, обнявъ меня своими руками — отъ испуга и волненія я рѣшительно не могла защищаться — онъ разсыпался передо мною въ такихъ клятвахъ и увѣреніяхъ, что теперь мнѣ только остается удивляться той непобѣдимой силѣ, съ какою ложь можетъ заставить вѣрить себѣ. Къ тому-же, онъ подкрѣплялъ слова свои слезами, а свои обѣщанія вздохами. Бѣдная, неопытная, никѣмъ не поддержанная дѣвушка, я сама не знаю, какъ начала мало-по-малу вѣрить всему, что говорилъ этотъ обманщикъ; я до сихъ поръ удивляюсь, какъ онъ быстро увлекъ меня, хотя я и не позволила себѣ сначала ничего больше, кромѣ простаго состраданія къ его горю и притворнымъ слезамъ. Оправившись отъ перваго испуга, я сказала ему смѣлѣе, чѣмъ ожидала: еслибъ разъяренный левъ держалъ меня въ эту минуту въ своихъ ногтяхъ, совершенно также, какъ держите вы меня теперь въ своихъ рукахъ, и если-бы освободиться изъ нихъ я могла не иначе, какъ пожертвовавъ моею дѣвственностью, то увѣряю васъ, это было-бы для меня также трудно, какъ уничтожить во времени то, что въ немъ совершилось. И если тѣло мое въ вашихъ рукахъ, то душа моя остается въ моихъ, послушная только голосу моей совѣсти, которая, какъ вы увидите, слишкомъ расходится съ вашею, если только ни рѣшитесь прибѣгнуть къ насилію. Я въ вашихъ рукахъ, но я еще не ваша рабыня, и ваше высокое происхожденіе не есть ваше право позорить скромное мое; потому что у меня, простой дѣвушки, можетъ быть столько-же чувства собственнаго достоинства, какъ и у васъ. Ваша знатность, ваше богатство для меня ничто; слова ваши не могутъ обмануть меня, а ваши слезы разнѣжить. Но если-бы родители мои, хотя и противъ моей воли, указали мнѣ на васъ, какъ на моего будущаго мужа, то если-бы это не набросило тѣни на мое доброе имя, я безмолвно, позорясь ихъ волѣ, оставалась-бы вѣрна ей всю мою жизнь, и добровольно отдала-бы вамъ то, что теперь вы хотите отнять у меня силой. Клянусь вамъ, сердце мое будетъ принадлежать только моему мужу.
«О, если только за этимъ дѣло стало, воскликнулъ безчестный соблазнитель, то вотъ — моя рука; бери ее! она твоя, божественная Доротея! (такъ звали несчастную героиню разсказа) я твой супругъ, и въ свидѣтели супружеской клятвы моей призываю небо, отъ котораго ничто не скрыто, и этотъ образъ Пречистой Дѣвы, который стоитъ передъ нами.»
Едва лишь Карденіо услышалъ имя Доротеи, какъ съ нимъ опять возобновились судорожные припадки, и теперь онъ окончательно убѣдилося въ томъ подозрѣніи, которое съ самаго начала зародилось у него насчетъ прелестной незнакомки. Не желая однако прерывать разсказа, конецъ котораго онъ угадывалъ, Карденіо сказалъ ей только: «какъ! сударыня, васъ зовутъ Доротеей? Я слышалъ кое-что про одну Доротею, судьба которой очень сходна съ вашею. Но, прошу васъ, продолжайте вашъ разсказъ. Когда-нибудь я сообщу вамъ все что такое, что столько-же тронетъ васъ, сколько и удивитъ.» Услышавъ это, Доротея взглянула на него, потомъ на его лохмотья, и попросила сказать теперь-же все, что можетъ сколько-нибудь касаться ея. Все, что судьба еще оставила мнѣ, добавила она, это мужество и силу равнодушно перенести всякій новый ударъ. Ничто, я увѣрена въ этомъ, не можетъ уже увеличить моихъ несчастій.
— Я сказалъ-бы вамъ теперь-же все, что я думаю, отвѣчалъ Карденіо, еслибъ самъ былъ увѣренъ въ моихъ предположеніяхъ, но для меня не наступило еще время сказать вамъ то, что вамъ нѣтъ пока особенной надобности знать.
— Не смѣю вамъ противорѣчить, сказала Доротея, и возвращаюсь въ своему разсказу. Схвативъ въ руки икону Божіей Матери, стоявшую въ моей комнатѣ, донъ-Фернандъ призывалъ Пречистую Дѣву въ свидѣтели нашего союза, и тутъ же поклялся жениться на мнѣ. Но еще до этого я сочла не лишнимъ предостеречь его и напомнить ему о томъ страшномъ неудовольствіи, которое возбудитъ въ герцогѣ извѣстіе о женитьбѣ его сына на простой дѣвушкѣ. Я предостерегала его не увлекаться моей красотой, которая ни въ какомъ случаѣ не могла-бы послужить ему оправданіемъ; говорила ему, что если онъ дѣйствительно желаетъ мнѣ добра, то пусть предоставитъ мнѣ выйти замужъ за человѣка, равнаго мнѣ и по рожденію и по своему положенію въ свѣтѣ. Я напомнила ему, наконецъ, что неравные браки, въ большей части случаевъ, взамѣнъ прочнаго счастія, кончаются скоропроходящимъ наслажденіемъ. Все это и многое другое, чего не припомню теперь, я ему высказала тогда-же, но все это не могло отклонить донъ-Фернанда отъ его намѣренія, подобно тому, какъ человѣка занимающаго деньги съ мыслью никогда не возвратить ихъ, не могутъ остановить никакія условія кредитора. Но тогда-же я сказала и самой себѣ: не я первая дѣлаю на свѣтѣ блестящую партію, и донъ-Фернандъ не первый мужчина, очарованный или, лучше сказать, ослѣпленный женской красотой; не онъ одинъ женится на дѣвушкѣ, далеко не соотвѣтствующей ему по своему происхожденію. И такъ какъ не мнѣ измѣнять свѣтъ и его обычаи, то безразсудно было-бы съ моей стороны отказываться отъ того счастья, которое кладетъ мнѣ въ руки сама судьба. Я думала, что если даже любовь Фернанда и остынетъ вмѣстѣ съ удовлетворенной страстью, то все-же я останусь женой его передъ лицомъ Бога; если-же я оттолкну его, тогда онъ, безъ сомнѣнія, рѣшится на все, и заглушивъ голосъ совѣсти, прибѣгнетъ въ насилію, такъ что я останусь не только обезчещенной, но и лишенной всякой возможности оправданія въ такомъ дѣлѣ, въ которомъ я была-бы совершенно невинна; какъ могла-бы я увѣрить моихъ родныхъ и знакомыхъ, что мужчина пробрался въ мою спальню безъ моего согласія? Все это быстро мелькнуло въ моемъ умѣ; но это, быть можетъ, ни къ чему-бы еще не привело, еслибъ не клятвы Фернанда и призываемые имъ свидѣтели, еслибъ не слезы, ручьями лившіяся изъ глазъ его, еслибъ наконецъ не эта обворожительная наружность, которая, могла увлечь самую холодную дѣвушку. Противиться ему я болѣе не могла, и кликнувъ мою горничную предложила ей быть земнымъ свидѣтелемъ тѣхъ клятвъ, которыя слышало только небо. Клятвопреступникъ, не содрогнувшись, повторилъ передъ ней всѣ прежнія клятвы свои и еще разъ, не содрогнувшись, поругалъ святыню. Онъ призывалъ на свою голову грома земные и небесные, въ случаѣ своей измѣны; глаза его опять наполнились слезами, онъ еще крѣпче сжалъ меня въ своихъ объятіяхъ, изъ которыхъ у меня не хватало силъ освободиться; и когда наконецъ служанка покинула меня, тогда наступила минута моего позора и его измѣны.
День, смѣнившій роковую ночь въ моей жизни, не наступалъ такъ скоро, какъ того желалъ. быть можетъ, донъ-Фернандъ; потому что у человѣка, насытившаго свое нечистое желаніе, является другое — покинуть то мѣсто, гдѣ онъ получилъ все, чего хотѣлъ Такъ, по крайней мѣрѣ, казалось мнѣ, при видѣ спѣшившаго покинуть меня донъ-Фернанда, и та самая служанка, которая впустила его ко мнѣ, она же до зари и выпустила его изъ моей спальни. Прощаясь со мной донъ-Фернандъ убѣждалъ меня. хотя уже менѣе страстно, — оставаться покойной, полагаясь на его искреннія клятвы, и какъ бы желая придать цѣну своимъ словамъ, вынулъ изъ кармана драгоцѣнный перстень, который надѣлъ мнѣ на палецъ. Наконецъ мы разстались, — не знаю право, въ грустномъ или веселомъ расположеніи духа. Помню только, что я осталась, полная стыда и безпокойства, почти не помня себя, не смѣя даже упрекнуть свою горничную, спрятавшую такъ подло донъ-Фернанда въ моей спальнѣ; я рѣшительно не могла сообразить тогда, къ счастію или несчастію моему нее это такъ устроилось. Я сказала только донъ-Фернанду, что теперь я принадлежу ему, и что до тѣхъ поръ, пока онъ не найдетъ возможнымъ огласить нашу свадьбу, онъ можетъ приходить во мнѣ каждую ночь тѣми же путями, какими пришелъ теперь. Но показавшись еще разъ, онъ болѣе не возвращался. Я не встрѣчала его съ тѣхъ поръ ни на улицѣ, ни дома, ни въ церкви, и въ тщетныхъ ожиданіяхъ провела тяжелый, навѣки памятный мнѣ мѣсяцъ, зная очень хорошо, что донъ-Фернандъ никуда не уѣхалъ и проводитъ все время на охотѣ, которую онъ страстно любилъ. О, Боже! какъ длинны казались мнѣ эти дни, какъ горька была для меня каждая минута. Сначала я только усумнилась въ его клятвахъ, но вскорѣ потеряла послѣднюю вѣру въ нихъ. Горько стада я корить тогда мою служанку, чего прежде не дѣлала, и чтобы не встревожить моихъ родныхъ, не дать имъ замѣтить моего горя и не разсказать имъ всю правду, я съ нечеловѣческими усиліями удерживала слезы, готовыя ежеминутно брызнуть у меня изъ глазъ; это неестественное положеніе не могло долго продолжаться. Наступила минута, когда терпѣніе мое наконецъ лопнуло, разсудокъ замолчалъ, и позоръ мой долженъ былъ обнаружиться. До меня дошла вѣсть о женитьбѣ донъ-Фернанда на одной богатой и знатной дѣвушкѣ, замѣчательной красоты, не столько впрочемъ богатой, чтобы блестящей партіей своей она могла быть обязана своему приданому. Говорили, что ее зовутъ Лусинда, и что на свадьбѣ ея случилась какая-то странная исторія.
Услышавъ имя Лусинда, Карденіо пожалъ только плечами, нахмурилъ брови, закусилъ губы, но вскорѣ затѣмъ слезы ручьями брызнули изъ его глазъ. Доротея, между тѣмъ, не прерывая своего разсказа, продолжала: я скоро узнала эту грустную новость, и вмѣсто того, чтобы окаменеть при этомъ извѣстіи, мною овладѣла такая ярость, что я едва не кинулась на улицу и не разсказала всенародно, на городской площади, про ужасную измѣну, жертвою которой мнѣ суждено было сдѣлаться. Но раздраженіе это утихло подъ вліяніемъ другой, зародившейся въ умѣ моемъ мысли, которую я привела въ исполненіе въ слѣдующую же ночь. Я одѣлась въ это рубище, доставленное мнѣ моимъ слугою, которому одному во всемъ домѣ и разсказала мою ужасную и грустную исторію; онъ согласился сопровождать меня до мѣста, гдѣ я надѣялась встрѣтить того, это меня погубилъ. Пожуривъ меня немного за мою смѣлость и, какъ онъ говорилъ, неприличіе моего поступка, но видя невозможность поколебать меня, слуга мой рѣшился слѣдовать за мною, хоть на край свѣта. Въ ту же минуту и спрятала въ этотъ холщевый мѣшокъ нѣсколько платья и денегъ на всякій непредвидѣнный случай, и въ глубокой тишинѣ, не сказавъ никому ни слова, волнуемая зловѣщими предчувствіями, покинула родимый домъ, — въ сопровожденіи одного только спутника — слуги. Я шла пѣшкомъ, но желаніе поскорѣе добраться до города привязало мнѣ, кажется, крылья, на которыхъ и спѣшила, если не остановить вѣроломнаго Фернанда на пути въ его преступленію, то, по крайней мѣрѣ, спросить у него, какими глазами смотритъ онъ теперь на самаго себя? На третій день я была уже въ городѣ, и сейчасъ же спросила, гдѣ живутъ родные Лусинды? Первый, встрѣтившійся на улицѣ человѣкъ отвѣтилъ мнѣ на это больше, чѣмъ я хотѣла бы узнать. Онъ показалъ мнѣ домъ моей соперницы и разсказалъ подробно все, что случилось на ея свадьбѣ;— во всемъ городѣ тогда только и толковъ было, что объ этомъ происшествіи. Я узнала, что Лусинда, вымолвивъ подъ вѣнцомъ, предъ алтаремъ Господа, роковое да, изъявлявшее ея согласіе стать женою донъ-Фернанда, тутъ же упада въ продолжительный обморокъ, и когда мужъ кинулся расшнуровать ее, чтобы облегчить ей грудь, онъ нашелъ у сердца ея записку, въ которой Лусинда писала Фернанду, что не можетъ быть его женой, такъ какъ она жена Карденіо — благороднаго молодаго человѣка изъ одного города съ Лусиндой, какъ мнѣ передалъ разскащикъ, — и что она произнесла передъ нимъ роковое да, единственно по волѣ родителей. Между прочимъ она писала. что рѣшилась при окончаніи свадебнаго обряда, убить себя, оправдывая своимъ положеніемъ эту кровавую необходимость. Это намѣреніе подтверждалось, какъ слышно было, кинжаломъ, найденнымъ подъ ея подвѣнечнымъ платьемъ. Оскорбленный и обманутый Фернандъ кинулся было на свою жену съ намѣреніемъ поразить ее найденнымъ на груди ея кинжаломъ, прежде чѣмъ она придетъ въ чувство, но былъ удержанъ родными Лусинды и другими, присутствовавшими при этомъ лицами. Говорятъ, что онъ въ ту же минуту покинулъ домъ своей невѣсты, которая пришла въ себя только на другой день, и тогда разсказала своимъ родителямъ, какъ стала законной женой Карденіо. Говорили еще, продолжала Доротея, будто Карденіо присутствовалъ при этомъ свадебномъ обрядѣ, и видя невѣсту свою обвѣнчанной, чего онъ конечно не могъ ожидать, несчастный покинулъ въ отчаяніи городъ, оставивъ письмо, въ которомъ, проклиная Лусинду, писалъ, что его не увидятъ болѣе. Обо всемъ этомъ, какъ я вамъ сказала уже. почти исключительно говорили во всемъ городѣ. Но когда узнали, что и Лусинда исчезла изъ отцовскаго дома и даже изъ города, тогда конечно заговорили объ этомъ еще больше. Несчастную искали повсюду и безутѣшные родители ея теряли голову, не зная, на что рѣшиться. Всѣ эти извѣстія нѣсколько оживили мои надежды; я конечно больше радовалась тому, что нашла донъ-Фернанда холостымъ, чѣмъ еслибъ нашла его женатымъ Мнѣ казалось тогда, что горе мое не неисцѣлимо, и я силилась убѣдить себя, что само небо поставило донъ-Фернанду эти неожиданныя преграды на пути къ его второму браву, чтобы напомнить ему о клятвахъ, данныхъ имъ въ минуту перваго, — чтобы заставить вспомнить его, что, христіанинъ, онъ долженъ заботиться болѣе о спасеніи и счастіи души нежели о земныхъ наслажденіяхъ. Я насильно вселяла въ себя всѣ эти мысли, и безъ причинъ утѣшалась; я лелѣяла себя какиии то смутными грезами для поддержанія этой жизни, которую я теперь презираю. Между тѣмъ какъ я бѣгала по городу, не зная, на что рѣшиться, потому что я не встрѣтила тамъ донъ-Фернанда, я услышала на площади глашатая, объявлявшаго большое вознагражденіе тому, кто меня найдетъ описывая при этомъ мой ростъ, возрастъ и мою одежду. Слышала я также, какъ чернили меня вокругъ, разсказывая, будто ушедшій со иною слуга похитилъ меня изъ родительскаго дома. Этотъ новый ударъ былъ направленъ прямо мнѣ въ сердце; и когда я узнала, какъ глубоко упала во мнѣніи людей, присовокупившихъ къ бѣгству моему изъ роднаго дона черное обвиненіе меня въ сообщничествѣ съ грубымъ, презрительнымъ и низкимъ человѣкомъ, тогда иною овладѣло полное отчаяніе. Убѣгая отъ этихъ слуховъ, я покинула городъ въ сопровожденіи моего слуги, начавшаго выказывать тогда нѣкоторое колебаніе въ исполненіи того, что онъ мнѣ обѣщалъ. Боясь быть открытою, я въ ту же ночь ушла въ эти горы; но, правду говорятъ, что несчастіе никогда не приходитъ одно, и что конецъ одной бѣды есть начало другой, большей. Это случилось и со мной; увидѣвъ меня одну съ нимъ въ пустынѣ, мой вѣрный, въ началѣ, слуга, побуждаемый своими развратными наклонностями болѣе, чѣмъ моей красотой, захотѣлъ по своему воспользоваться случаемъ, оставившимъ меня наединѣ съ нимъ. Позабывъ страхъ Божій и потерявъ всякое уваженіе къ своей недавней госпожѣ, онъ обратился но мнѣ съ дерзкимъ предложеніемъ, и видя какъ презрительно я ему отвѣтила на это, перешелъ отъ словъ и моленій въ силѣ. Но милосердое небо, рѣдко оставляющее безъ помощи благія намѣренія, обратило въ эту минуту свой взоръ на меня и ниспослало мнѣ силу столкнуть дерзкаго въ пропасть, гдѣ онъ и остался, живой или мертвый — не знаю. Тогда быстрѣе чѣмъ могли, повидимому, позволить мнѣ усталость и страхъ, я удалилась въ самую глубь этихъ горъ, не имѣя другаго намѣренія, кромѣ желанія скрыться отъ тѣхъ, которые ищутъ меня. Съ этихъ поръ прошло уже нѣсколько мѣсяцевъ; я встрѣтила здѣсь пастуха, который принялъ меня къ себѣ помощникомъ и помѣстилъ меня въ своей хижинѣ, расположенной въ самомъ сердцѣ этой горной пустыни. Я пробыла у него въ услуженіи нѣсколько времени, уходя на цѣлый день въ поле, чтобы спрятать отъ него эти волосы, которые, противъ воли моей, выдаютъ меня. Но всѣ старанія мои не послужили ни къ чему. Хозяинъ мой замѣтилъ, наконецъ, что я не мальчикъ, и приступилъ во мнѣ съ такимъ же предложеніемъ, какъ мой бывшій слуга. И тамъ какъ судьба не всегда является на помощь въ намъ въ ту минуту опасности; такъ какъ возлѣ меня не было на этотъ разъ новой пропасти, въ которую я могла бы сбросить хозяина во слѣдъ слугѣ, поэтому я рѣшилась лучше убѣжать отъ него и поселиться въ этомъ мертвомъ мѣстѣ, чѣмъ вступить въ неравный бой. Такъ пришла я въ эти горы и лѣса искать убѣжища, въ которомъ могла бы свободно наливать передъ небомъ свои слезы и умолить его, да умилосердится онъ надо мной, превративъ мою жизнь, или оставивъ меня навсегда въ этой пустынѣ, или уничтоживъ наконецъ самую память о несчастной, которая, такъ невинно, дала поводъ злословію преслѣдовать и раздирать ее.