Глава XXIX
Такова невымышленная повѣсть моихъ горестныхъ приключеніи. Судите сани теперь: имѣю ли я причину вздыхать тяжелѣе, чѣмъ вы это слышали, и проливать болѣе горючія слезы, чѣмъ тѣ, которыхъ вы были свидѣтелями. Утѣшенія для меня, вы видите, напрасны — горю моему ничѣмъ не пособить. Прошу васъ объ одномъ; сдѣлать это вамъ не трудно: укажите мнѣ такое мѣсто, гдѣ бы я могла провести жизнь, не опасаясь, ежеминутно, потерять ее отъ страха и тревоги; такъ сильно боюсь я, чтобы убѣжище мое не было открыто тѣми, которые меня ищутъ. Я знаю, въ домѣ моихъ родныхъ меня ожидаетъ хорошій пріемъ, за это ручается нѣжная любовь ихъ ко мнѣ; но при одной мысли о томъ, что мнѣ придется показаться имъ на глаза не такою, какою они надѣятся меня найти, мнѣ становится такъ стыдно, что я желаю лучше навѣки скрыться отъ взоровъ ихъ, чѣмъ прочесть на лицѣ родителей моихъ то горе, которое отпечатлѣется на немъ, при встрѣчѣ съ погубленной ихъ дочерью. Съ послѣднимъ словомъ бѣдная дѣвушка умолкла и закраснѣлась; и стыдъ и раскаяніе, волновавшіе ея молодую душу, вылились въ этой краскѣ, выступившей на ея лицѣ. Слушатели, тронутые разсказомъ ея несчастной любви, почувствовали къ ней глубокое состраданіе. Священникъ собирался было утѣшить ее, но Карденіо предупредилъ его. «Какъ, сударыня», воскликнулъ онъ, «это вы, прекрасная Доротея, единственная дочь богатаго Кленардо?» Доротея изумилась, услышавъ имя своего отца, и взглянувъ на рубище того, кто произнесъ это имя — намъ извѣстно, какъ одѣтъ былъ Карденіо — спросила его: «кто онъ и какъ знаетъ онъ имя ея отца? сколько я помню, я, кажется, ни разу не упомянула его въ продолженіи моего разсказа,» сказала она.
— Я тотъ несчастный, отвѣчалъ Карденіо, который долженъ былъ жениться на Лусиндѣ; я злополучный Карденіо, оборванный, полунагой, лишенный всякаго утѣшенія, и, что еще хуже, — разсудка, потому что я нахожусь въ здравомъ умѣ только немного минутъ, удѣляемыхъ мнѣ небомъ. До этого ужаснаго положенія меня довелъ тотъ самый человѣкъ, который погубилъ и васъ. Да, Доротея, это я былъ свидѣтелемъ и жертвой вѣроломства донъ-Фернанда, это я ожидалъ той минуты, въ которую Лусинда произнесла роковое да, отдавшее руку ея Фернанду; это у меня не хватило рѣшиѵости дождаться и узнать, чѣмъ кончился ея обморокъ, что заключалось въ письмѣ, найденномъ у ея сердца. Душа моя изнемогла подъ бременемъ столькихъ несчастій, обрушившихся на нее разомъ. Я покинулъ домъ Лусинды, въ ту минуту, когда терпѣніе мое истощилось, и оставивъ ей письмо, ушелъ въ эту пустыню съ намѣреніемъ окончить здѣсь мою жизнь, ставшую мнѣ ненавистной, какъ смертельный врагъ мой. Но небо лишило меня только разсудка, оставивъ мнѣ жизнь для встрѣчи съ вами; потому что если все, что вы говорили, правда, а я вамъ вѣрю, то, можетъ быть, обоимъ намъ суждено еще узнать лучшія времена чѣмъ тѣ, на которыя мы могли расчитывать въ тяжелыя минуты нашего отчаянія. Если Луснида не можетъ быть женою донъ-Фернанда, ибо она моя, какъ это она торжественно объявила; и если донъ-Фернандъ не можетъ быть ея мужемъ, такъ какъ онъ вашъ, то мы можемъ еще надѣяться, что небо, сохранивъ въ цѣлости ваше достояніе, отдастъ намъ то, что намъ принадлежитъ. Пусть же остается съ вами это утѣшеніе, основанное не на обманчивыхъ грезахъ и пустыхъ надеждахъ; будемъ надѣяться на лучшее; и я прошу васъ отказаться теперь отъ вашего прежняго рѣшенія, какъ я отказываюсь отъ своего. Я даю вамъ слово христіанина и благороднаго человѣка не покидать васъ, пока не возвращу васъ вашему жениху. И если слова мои не послужатъ ни въ чему, тогда, во имя вашей чести, попранной донъ-Фернандомъ, я обнажу шпагу и орудіемъ, на которое даетъ мнѣ право мое званіе, заставлю его отдать вамъ то, что онъ вамъ долженъ. Но, отмщая ваши несчастія, я позабуду о своихъ; я ни однимъ словомъ не намекну Фернанду объ оскорбленіяхъ, нанесенныхъ имъ мнѣ; отмстить за нихъ я предоставляю небу.
Слова Карденіо такъ изумили и обрадовали Доротею, что несчастная, не зная какъ благодарить его за все, что онъ обѣщалъ сдѣлать для нее, хотѣла было кинуться къ его ногамъ, но Карденіо остановилъ ее. Добрый священникъ заговорилъ теперь за ихъ обоихъ. Одобривъ благородное намѣреніе Карденіо, онъ убѣдилъ его отправиться съ нашими друзьями въ ихъ деревню; достать тамъ то, чего ему не доставало теперь и обдумать, намъ отыскать донъ-Фернанда, отвести Доротею къ роднымъ, и вообще устроить все, какъ онъ найдетъ удобнѣе. Карденіо и Доротея отъ души благодарили священника за это предложеніе. Молчавшій до сихъ поръ цирюльникъ тоже вмѣшался въ разговоръ и предлагалъ, съ своей стороны, служить своей особой во всемъ, что-только будетъ подъ силу ему; да за одно разсказалъ и то, что привело его съ священникомъ въ эту пустыню. Онъ сообщилъ Карденіо и Даротеѣ о странномъ помѣшательствѣ Донъ-Кихота, извѣстій о которомъ они ожидали теперь отъ его оруженосца, отправившагося искать своего господина. Услышавъ это Карденіо вспомнилъ, какъ какой то смутный сонъ, о недоразумѣніи, вышедшимъ у него съ Донъ-Кихотомъ, и разсказалъ эту исторію, не будучи однако въ состояніи припомнить, изъ-за чего вышла у нихъ ссора съ рыцаремъ.
Въ эту минуту послышался голосъ Санчо, который, не находя священника и цирюльника на прежнемъ мѣстѣ, принялся звать ихъ во все горло. Друзья наши отправились къ нему на встрѣчу, въ сопровожденіи Доротеи и Карденіо, и закидали его вопросами о Донъ-Кихотѣ. Санчо сказалъ имъ, что онъ нашелъ Донъ-Кихота совершенно голаго, желтаго, высохшаго какъ щепка, умирающаго отъ голода, и все вздыхающаго по своей дамѣ; что онъ передалъ ему приказаніе Дульцинеи тотчасъ же отправиться въ Тобоэо, гдѣ она его ожидаетъ; но рыцарь отвѣтилъ, что онъ рѣшился не показываться на глаза ей, пока не совершитъ такихъ подвиговъ, которые сдѣлаютъ его достойнымъ благосклонности своей чудесной дамы. Только, если онъ останется еще нѣсколько дней въ этой трущобѣ, продолжалъ Санчо, то, клянусь Богомъ, не быть ему не только императоромъ, какъ онъ положилъ себѣ, но даже архіепископомъ, а это ужъ самое худое, что онъ можетъ сдѣлать. Подумайте, ради Бога, какъ бы это вытащить его оттуда.
Священникъ просилъ Санчо ни о чемъ не безпокоиться, увѣривъ его, что онъ заставитъ Донъ-Кихота разстаться съ его страданіями. Послѣ этого онъ сообщилъ Карденіо и Доротеѣ средство, придуманное имъ, для исцѣленія, или, по крайней мѣрѣ возвращенія рыцаря домой. Доротея сама предложила взять на себя роль гонимой дѣвы; она бралась исполнить ее лучше цирюльника, тѣмъ болѣе, что съ нею былъ и нарядъ, подходящій къ этой роли, благодаря которому она могла разыграть комедію какъ нельзя болѣе натурально. Доротея увѣряла, что прочитавъ довольно рыцарскихъ книгъ, она въ совершенствѣ знаетъ какъ взяться за это дѣло, и какимъ языкомъ слѣдуетъ говорить съ странствующимъ рыцаремъ.
— Тѣмъ лучше, воскликнулъ священникъ, и намъ остается только скорѣе приняться за дѣло. Судьба рѣшительно склоняется на нашу сторону, не думая, не гадая, мы, сударыня и милостивый государь, явились въ вашемъ дѣлѣ орудіемъ судьбы, предназначеннымъ отворить вамъ двери надежды, и въ-тоже время самимъ намъ, въ лицѣ вашемъ, является неожиданная помощь, въ которой мы такъ нуждаемся.
Въ ту же минуту Доротея достала изъ своего узелка богатую юбку и парчевое покрывало, а изъ ящика жемчужное ожерелье и нѣсколько другихъ драгоцѣнныхъ уборовъ, и, спустя нѣсколько времени, нарядилась какъ настоящая принцесса. Наряды эти взяла она съ собой, по ея словамъ, на случай какой-нибудь непредвидѣнной нужды, которой, до сихъ поръ, ей, впрочемъ, не представлялось. Увидѣвъ ее въ этомъ пышномъ костюмѣ всѣ были очарованы ея своеобразной красотой, и нашли, что донъ-Фернандъ, должно быть, человѣкъ безъ всякаго вкуса, если добровольно отказался отъ такой прелести. Но всѣхъ болѣе удивленъ и очарованъ былъ Санчо. Никогда въ жизни ему не случалось видѣть такой восхитительной красавицы; и онъ, сгорая отъ любопытства, спросилъ священника, что это за удивительная дана такая, и чего ей нужно въ этихъ горахъ?
— Эта прекрасная дама, другъ мой Санчо, отвѣтилъ священникъ, ни болѣе, ни менѣе какъ наслѣдница, въ прямой линія, отъ мужчины къ мужчинѣ, великаго Микомиконскаго царства, а ищетъ она въ этихъ горахъ твоего господина, чтобы попросить его исправить зло, причиненное ей однимъ великаномъ. Громкая слава, которую стяжалъ во всемъ мірѣ твой господинъ, какъ знаменитѣйшій странствующій рыцарь, дошла до слуха этой принцессы, и она, съ Гвинейскихъ береговъ, рѣшилась отправиться пряно сюда, отыскать здѣсь Донъ-Кихота и вручить ему свою судьбу.
— Счастливая мысль и счастливая находка, воскликнулъ восхищенный Санчо, если только господинъ мой захочетъ выслушать ея просьбу и исправить зло, надѣланное ей этой сволочью великаномъ. Чортъ меня возьми, да онъ убьетъ его, этого великана, если только это не какое-нибудь привидѣніе, потому что справляться съ привидѣніями не подъ силу даже моему господину. Но, ваша милость, есть у меня к вамъ просьбица. Вотъ что я думаю; чтобы отбить у моего господина охоту сдѣлаться архіепископомъ, чего я пуще огня боюсь, присовѣтуйте вы ему сейчасъ же обвѣнчаться съ этой принцессой; женатому человѣку нельзя поступить въ епископы, и онъ, волей неволей, сдѣлается императоромъ, а мнѣ больше ничего не нужно. Я, ваша милость, все разсчиталъ, и вижу, что совсѣмъ мнѣ не на руку это архіепископство, я нисколько не гожусь для церкви; къ тому же, на бѣду мою, я женатъ; и если начать хлопотать, чтобы мнѣ, человѣку семейному, дозволили пользоваться доходами съ духовной бенефиціи, это значитъ: пиши пропало — ни къ какому концу не придешь. Все дѣло теперь въ томъ, чтобы господинъ мой женился, какъ можно скорѣй, на этой дамѣ, которой я не называю по имени, потому что не знаю, какъ ее зовутъ.
— Зовутъ ее принцессою Микомиконъ, отвѣчалъ священникъ; такъ какъ царство ея называется Микомиконскимъ, по этому она должна называться принцессою Микомиконъ.
— Ясное дѣло, сказалъ Санчо; мнѣ въ частую, доводилось видѣть господъ, называвшихся по имени того мѣста, гдѣ они родились: зналъ я, напримѣръ, Петра Алканскаго, Ивана Убедскаго, Діего Вальядолидскаго, и, должно быть, что въ этой Гвинейской землѣ царицы называются по имени своихъ царствъ.
— Должно быть что такъ, согласился священникъ, а о женитьбѣ твоего господина, пожалуйста, не безпокойся. Я употреблю все мое краснорѣчіе, чтобы убѣдить его обвѣнчаться съ этой принцессой.
Санчо остался до нельзя доволенъ этимъ обѣщаніемъ священника, удивлявшагося тому, какъ заразительно подѣйствовало безуміе рыцаря на его оруженосца, вполнѣ увѣреннаго, что господинъ его, долженъ, рано или поздно, сдѣлаться императоромъ.
Доротея между тѣмъ усѣлась на мула священника, цирюльникъ привязалъ себѣ бороду изъ коровьяго хвоста, и Санчо получилъ приказаніе вести ихъ къ Донъ-Кихоту, но не подавать и виду, будто онъ знаетъ священника и цирюльника; — его увѣрили, что, только, въ такомъ случаѣ, Донъ-Кихоту можно будетъ сдѣлаться императоромъ. Священникъ и Карденіо отказались сопутствовать имъ; Карденіо, боясь, чтобы Донъ-Кихотъ не припомнилъ бы недавней ихъ ссоры, священникъ же считалъ присутствіе свое, теперь, совершенно лишнимъ. Они пустили Доротею, Санчо и цирюльника ѣхать впередъ, а сами, не торопясь, поплелись за ними, пѣшкомъ. Дорогою священникъ считалъ не лишнимъ подъучить немного Доротею, что слѣдовало ей дѣлать, но мнимая принцесса просила его не безпокоиться, увѣряя, что все будетъ сдѣлано совершенно такъ, какъ описываются подобныя происшествія въ рыцарскихъ книгахъ.
Проѣхавъ съ три четверти мили, они открыли наконецъ, между скалами, Донъ-Кихота, успѣвшаго уже одѣться, но еще безъ оружія. Доротея, замѣтивъ его, и узнавъ отъ Санчо, что это былъ Донъ-Кихотъ, выѣхала впередъ, а цирюльникъ съ своей привязанной бородой поѣхалъ сзади. Приблизившись къ рыцарю, мнимый оруженосецъ поспѣшилъ соскочить на землю, подбѣжалъ къ Доротеѣ и помогъ ей сойти съ ея мула; послѣ чего принцесса подошла къ Донъ-Кихоту, упала передъ нимъ на колѣни, и оставаясь коленопреклоненной, не смотря на усилія рыцаря заставить ее приподняться, сказала ему: «я не встану, о мужественный и грозный рыцарь, пока вы не дадите мнѣ слово совершить одно дѣло, которое возвыситъ вашу славу и защититъ и утѣшитъ дѣву, претерпѣвшую такое оскорбленіе, какого не освѣщало еще солнце. И если правда, что мужество вашей непобѣдимой руки соотвѣтствуетъ стяженной вами безсмертной славѣ, то вы должны помочь несчастной, приходящей по слѣдамъ вашихъ великихъ подвиговъ, изъ странъ далекихъ, просить васъ о помощи.»
— Прекрасная и благородная дана, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, пока вы будете стоять на колѣняхъ, до тѣхъ поръ я не отвѣчу вамъ и не стану слушать васъ.
— А я не встану до тѣхъ поръ, продолжала оскорбленная принцесса, пока вы не дадите мнѣ слово исполнить то, что а васъ прошу.
— Даю вамъ его, сказалъ рыцарь, если только вы не попросите меня совершить что-нибудь вредное или унизительное для моего короля, отечества и той, которая держитъ въ рукахъ своихъ ключъ отъ моего сердца и моей свободы.
— Я не прошу у васъ ничего подобнаго, отвѣтила принцесса. Но, пока она собиралась высказать въ чемъ дѣло, Санчо успѣлъ подойти въ своему господину и шепнуть ему на ухо: «клянусь Богомъ, ваша милость, вы смѣло можете пообѣщать ей то, что она проситъ у васъ, — это самое пустячное дѣло, всего то нужно укокошить какого то негодяя великана, а несчастная госпожа, просящая у васъ такой пустячной услуги, это принцесса Микомиконъ, царица большаго Микомиконскаго царства, в Эѳіопіи.
— Кто бы она ни была, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, я сдѣлаю только то, что мнѣ велитъ мой долгъ и моя совѣсть; и обратясь за тѣмъ къ гонимой дѣвѣ, сказалъ ей: прошу васъ, прекрасная дана, встать; я обѣщаю вамъ исполнить то, что вы попросите у меня.
— О, когда такъ, воскликнула принцесса, то прошу васъ, великій рыцарь, тотчасъ послѣдовать за иною туда, куда я васъ поведу; съ условіемъ, что до тѣхъ поръ, пока вы не отмстите за меня измѣннику, который, поправъ законы божескіе и человѣческіе, отнялъ у меня мое царство, вы не вдадитесь ни въ какое другое приключеніе.
— Обѣщаю, повторилъ Донъ-Кихотъ, и прошу васъ съ этой минуты подавить въ себѣ снѣдающее васъ горе и воскресить ваши увядшія надежды. При помощи Бога и моей руки, вы скоро возвратитесь въ ваше царство, и возсядете на славный тронъ вашихъ предковъ, поправъ супостата. Двинемся же безъ замедленія въ путь, потому что, правду говорятъ — опасность въ промедленіи. Просящая дѣва сдѣлала видъ, будто желаетъ поцѣловать руку Донъ-Кихота, но изящный и вѣжливый рыцарь ни за что на это не согласился. Напротивъ того, онъ самъ почтительно поцѣловалъ ей руку, и потомъ вслѣдъ Санчо осѣдлать Россинанта и подать оружіе.
Санчо исполнилъ приказаніе своего господина: осѣдлалъ Россинанта, потомъ снялъ оружіе Донъ-Кихота съ дуба, на которомъ оно висѣло, какъ трофей и помогъ рыцарю надѣтъ его. Увидѣвъ себя во всемъ блескѣ своего боеваго наряда, Донъ-Кихотъ громко воскликнулъ: «теперь съ помощью Божіей, подадимъ сами помощь этой высокой дамѣ«. Между тѣмъ цирюльникъ все еще стоялъ колѣнопреклоненный, съ трудомъ удерживаясь отъ смѣха и поддерживая бороду, которая своимъ паденіемъ могла разстроить все дѣло. Когда же Донъ-Кихотъ не только далъ нужное обѣщаніе Доротеѣ, но уже отправился исполнять его, цирюльникъ всталъ наконецъ, взялъ принцессу тою рукою, которая не была у него занята бородой, и при помощи самаго рыцаря усадилъ ее на мула; послѣ чего Донъ-Кихотъ сѣдъ верхомъ на Россинанта, цирюльникъ устроился себѣ на своемъ мулѣ, и только бѣдный Санчо долженъ былъ путешествовать пѣшкомъ, что заставило его еще разъ вздохнуть о своемъ потерянномъ ослѣ. На этотъ разъ онъ, впрочемъ легче переносилъ бѣду, ибо ему казалось, что господинъ его находится теперь на пряномъ пути къ императорскому трону; онъ нимало не сомнѣвался, что Донъ-Кихотъ женится на принцессѣ Микомиконъ и станетъ, на худой конецъ, царемъ микомиконскимъ; и если что печалило его теперь, такъ только то, что будущее царство его господина находится въ землѣ черныхъ людей. Но пылкое воображеніе оруженосца вскорѣ утѣшило его и въ этомъ горѣ: мнѣ то какая бѣда, думалъ онъ, что у меня будутъ черные рабы; вѣдь не забавляться же я стану съ ними, а переправлю ихъ въ Испанію, обмѣняю здѣсь на чистыя денежки, куплю себѣ на эти деньги какое-нибудь имѣньице, и беззаботно проведу въ немъ остатокъ дней моихъ. Что, въ самомъ дѣлѣ, слѣпой я, или дуракъ, чтобы не съумѣть продать тысячъ тридцать или сорокъ рабовъ своихъ такъ же легко, какъ сжечь пукъ сѣна. Маленькій я или великій, а только дѣлишки свой съумѣю устроить, съумѣю обратить, въ своемъ карманѣ, этотъ черный народецъ въ бѣлый или желтый, хотя бы онъ былъ черенъ какъ душа самаго чорта. Пусть мнѣ только дадутъ его, а тогда посмотримъ, таковскій ли я человѣкъ, чтобы сидѣть розиня ротъ. Погруженный въ эти сладостныя мечтанія, Санчо отъ радости забывалъ неудобство путешествовать на своихъ двухъ ногахъ.
Карденіо и священникъ глядѣли на всю эту сцену изъ-за хворостника, покрывавшаго горы, и не знали какъ бы имъ присоединиться къ лицамъ, сопровождавшимъ Донъ-Кихота. Вскорѣ однако находчивый священникъ, отыскалъ средство выпутаться изъ своего затруднительнаго положенія. При помощи находившихся въ футлярѣ его ножницъ, онъ ловко обрѣзалъ бороду Карденіо, накинулъ на него свою черную мантію и надѣлъ свой черный колетъ, самъ оставшись въ одномъ камзолѣ и панталонахъ. Нарядъ этотъ до того измѣнилъ Карденіо, что онъ, кажется, самъ себя не узналъ бы, взглянувшись въ зеркало. Отправившись послѣ того въ путь, онъ достигъ съ Карденіо большой дороги ранѣе Донъ-Кихота и его спутниковъ, потому что хотя послѣдніе сначала значительно уѣхали впередъ, но благодаря скаламъ и хворостнику, затруднявшимъ ихъ путешествіе, они не могли двигаться верхомъ такъ быстро, какъ пѣшіе.
По выходѣ изъ горъ Карденіо и священникъ остановились, и когда послѣдній завидѣлъ Донъ-Кихота, онъ началъ пристально всматриваться въ него, а потомъ какъ будто узнавши рыцаря, кинулся въ нему съ распростертыми объятіями, крича во всю глотку: «привѣтствую зеркало рыцарства, мужественнаго земляка моего Донъ-Кихота Ламанчскаго, цвѣтъ изящества, помощь и защиту скорбящихъ и квинтессенцію странствующихъ рыцарей!» Говоря это онъ шелъ, обнявши лѣвую ляжку Донъ-Кихота, который съ изумленіемъ слушалъ и глядѣлъ на священника, не зная кто это привязался къ нему? но, вглядѣвшись внимательно, онъ узналъ наконецъ своего друга лиценціата. Никакъ не ожидая встрѣтить его въ такомъ мѣстѣ, Донъ-Кихотъ хотѣлъ было сойти съ коня, но священникъ ни за что не согласился на это.
— Позвольте мнѣ распорядиться, господинъ лиценціантъ, какъ и знаю, говорилъ Донъ-Кихотъ; мнѣ не слѣдуетъ ѣхать верхомъ въ то время, какъ ваше преподобіе идете пѣшкомъ.
— Нѣтъ, нѣтъ, я ни за что на это не соглашусь, возражалъ священникъ; на конѣ вы кидаетесь на встрѣчу величайшимъ опасностямъ и совершаете чудеснѣйшіе подвиги, какіе только видѣло наше время; оставайтесь же ваше величіе, верхомъ; а мнѣ, недостойному священнику, позвольте помѣститься на мулѣ, позади кого-нибудь изъ этихъ господъ, сопутствующихъ вашему величію; и я буду воображать, что путешествую на самомъ Пегасѣ или на той зебрѣ, на которой странствовалъ знаменитый мавръ Музаракъ, пребывающій понынѣ очарованнымъ въ Зулемской пещерѣ, близъ великаго города Комплуто.
— Я увѣренъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, что принцесса, во имя любви ко мнѣ, велитъ своему оруженосцу уступить вамъ мѣсто на сѣдлѣ своего мула, а самому помѣститься сзади, если ужь суждено этому несчастному мулу везти на себѣ двоихъ.
— Конечно, отвѣчала принцесса; только приказывать этого моему оруженосцу не къ чему; онъ научился такой вѣжливости и предупредительности при моемъ дворѣ, что ни за что не допуститъ духовную особу идти пѣшкомъ, когда можетъ предложить ей ѣхать верхомъ.
— Конечно не допущу, проговорилъ цирюльникъ, и въ ту же минуту, соскочивъ съ мула, предложилъ свое сидѣнье священнику, принявшему это предложеніе безъ дальнихъ околичностей. Къ несчастію, мулъ этотъ былъ наемный, а слѣдственно съ норовомъ, такъ что когда цирюльникъ собирался сѣсть на него сзади священника, онъ такъ брыкнулъ задними ногами, что еслибъ хватилъ ими не въ воздухъ, а въ голову или брюхо синьора Николая, то синьоръ этотъ, по всей вѣроятности, проклялъ бы пришествіе въ міръ Донъ-Кихота. Не претерпѣвъ особеннаго вреда, онъ тѣмъ не менѣе свалился на землю, порядкомъ ударился и что хуже всего, лишился бороды, отвязавшейся въ минуту его паденія. Очутившись безъ бороды, цирюльникъ закрылъ лицо руками и принялся вопить о томъ, будто проклятое животное разбило ему челюсти. Увидѣвъ отдѣльно лежащую на землѣ бороду оруженосца безъ куска кожи и капли крови, Донъ-Кихотъ съ удивленіемъ воскликнулъ: «вотъ чудо, у этого человѣка бороду какъ будто мечомъ отсѣкли, такъ удивительно оторвалась она».
Священникъ видя, что дѣло принимаетъ дурной оборотъ, поспѣшилъ взять бороду и отнести ее цирюльнику, продолжавшему, лежа на землѣ, глухо вопить. Прислонивъ въ себѣ голову цирюльника, священникъ въ одну минуту привязалъ ему бороду, бормоча какія то непонятныя слова, полныя, какъ утверждалъ онъ, чудесной силы, помогавшей всякой бородѣ мгновенно приростать въ прежнему мѣсту. И дѣйствительно, когда онъ удалился отъ мнимаго оруженосца, то послѣдній казался такимъ же здоровымъ и бородатымъ, какъ прежде. Это быстрое исцѣленіе изумило Донъ-Кихота, и онъ просилъ священника, когда-нибудь, въ свободное время, передать ему эти чудесныя слова, которыя должны были, по его мнѣнію, не только прирощать бороды въ прежнимъ ихъ мѣстамъ, но и обладать болѣе могущественной силой, потому что въ тѣхъ случаяхъ когда оторвана борода, должно пострадать и тѣло, а слѣдственно, все что исцѣляетъ одно, должно исцѣлять и другое. Священникъ обѣщалъ повторить свои чудесныя слова Донъ-Кихоту при первомъ удобномъ случаѣ.
Послѣ всего этого рѣшено было, что священникъ одинъ поѣдетъ на мулѣ, а цирюльникъ и Карденіо будутъ, отъ времени до времени, поперемѣнно занимать его мѣсто, пока они не пріѣдутъ въ корчму, до которой оставалось еще мили двѣ. Такимъ образомъ вся группа раздѣлилась на конныхъ и пѣшихъ: Донъ-Кихотъ, священникъ и принцесса ѣхали верхомъ; цирюльникъ, Санчо и Карденіо шли пѣшкомъ.
— Теперь, ваше высочество, ведите насъ куда знаете, сказалъ Донъ-Кихотъ принцессѣ. Но прежде чѣмъ принцесса успѣла что-нибудь отвѣтить, священникъ спросилъ ее: «государыня! въ какое царство намѣрены вы вести насъ; не въ Микомиконское ли? Должно быть такъ, или я ничего не смыслю въ царствахъ.
Доротея догадалась, въ чему это было сказано, и быстро отвѣтила: «вы угадали, я отправляюсь, именно въ это царство».
— Въ такомъ случаѣ путь вашъ лежитъ прямо черезъ мою деревню, отвѣчалъ священникъ; оттуда вы отправитесь въ Картагену, гдѣ съ помощью Божіей, можете сѣсть на корабль; и я полагаю, что при попутномъ вѣтрѣ, спокойномъ морѣ и безоблачномъ небѣ, вы можете лѣтъ черезъ девять быть въ виду большаго озера Меонскаго, то есть Палусъ Меогладскаго, отстоящаго на сто дней пути отъ царства вашего высочества.
— Вы, кажется, немного ошибаетесь, отвѣчала принцесса; я покинула свое царство не болѣе двухъ лѣтъ тому назадъ, плыла безъ попутнаго вѣтра, и однако успѣла, въ теченіи этого времени, найти рыцаря Донъ-Кихота Ламанчскаго, громъ славы котораго поразилъ слухъ мой, какъ только ступила я на землю Испаніи. Молва о безпримѣрныхъ подвигахъ его побудила меня отыскать этого рыцаря и поручить себя и мое правое дѣло мужеству его непобѣдимой руки.
— Довольно, довольно, принцесса, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, прервите, ради Бога, ваши похвалы — я врагъ всякой дести; и если вы даже не хотите льстить мнѣ, то все же эти хвалебныя слова звучатъ непріятно у меня въ ушахъ. Я вамъ скажу одно: мужественъ ли я или нѣтъ, я буду служить вамъ, до конца дней моихъ, тѣмъ количествомъ мужества, которымъ обладаю; и довольно объ этомъ. Теперь мнѣ хотѣлось бы узнать, что привело сюда господина лиценціанта, одного, безъ всякой прислуги, и такъ легко одѣтаго, что я просто испугался.
— Я коротко отвѣчу вамъ на это — сказалъ священникъ. Я и общій нашъ другъ цирюльникъ, синьоръ Николай, отправляемся въ Севилью получить не маленькія деньги — тысячъ шестьдесять піастровъ — присланныя мнѣ однимъ моимъ родственникомъ, уѣхавшимъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ въ Индію. Вчера на насъ напали здѣсь четыре вора и обобрали, буквально, до самой бороды, такъ что господинъ цирюльникъ принужденъ былъ нацѣпить себѣ фальшивую бороду, а вотъ этого господина (онъ указалъ на Карденіо), они раздѣли до нага. Но что всего интереснѣе, говорятъ, будто это были каторжники, освобожденные какимъ-то, особеннаго рода, храбрецомъ, который, не устрашившись ни коммисара, ни сопровождавшей арестантовъ стражи, отпустилъ всѣхъ ихъ на волю. Господинъ этотъ, должно быть, полуумный или величайшій злодѣй, безъ души и совѣсти; иначе онъ не рѣшился бы впустить волка въ стадо овецъ, лисицу въ курятникъ и напустить шершеня на медъ. Онъ попралъ правосудіе, возсталъ противъ своего короля, указомъ котораго онъ такъ явно пренебрегъ, отнялъ у галеръ работающія на нихъ силы и разбудилъ, давно уже отдыхавшую, святую Германдаду. Словомъ, онъ рѣшился погубить свою душу, не вознаградивъ ничѣмъ своего тѣла.
Нужно замѣтить, что Санчо разсказалъ передъ тѣмъ священнику извѣстное происшествіе съ каторжниками, изъ котораго господинъ его вышелъ съ такою славою; поэтому-то священникъ и упомянулъ о немъ, желая узнать, что отвѣтитъ Донъ-Кихотъ. При каждомъ словѣ священника несчастный рыцарь мѣнялся въ лицѣ и не дерзалъ объявить, что это онъ освободилъ братію, отправлявшуюся на галеры. «Вотъ», продолжалъ между тѣмъ священникъ, «какого рода молодцы обобрали насъ вчера до нитки. И да проститъ Господь, въ своемъ безграничномъ милосердіи, тому, это не допустилъ ихъ претерпѣть заслуженнаго ими наказанія».