Глава XXX

— А знаетъ-ли, ваша милость, сказалъ священнику Санчо, кто это отличился такъ? мой господинъ; хоть я и просилъ его тогда подумать о тонъ, что намѣревается онъ дѣлать; говорилъ ихъ милости, что освобождать мошенниковъ, осужденныхъ за свои плутни работать на галерахъ, значитъ принимать на свою душу великій грѣхъ.

— Болванъ! воскликнулъ Донъ-Кихотъ; развѣ обязаны странствующіе рыцари, встрѣчая на большихъ дорогахъ несчастныхъ, униженныхъ и закованныхъ въ цѣпи справляться о томъ, за что ихъ заковали: за добродѣтели или за плутни? Дѣло рыцаря пособить имъ, обращая вниманіе только на ихъ бѣдствія, а не на ихъ преступленія. Я встрѣтилъ несчастныхъ, прикованныхъ къ одной цѣпи, и сдѣлалъ то, что долженъ былъ сдѣлать, какъ рыцарь, а что будетъ послѣ, мнѣ до этого дѣла нѣтъ. И тому, кто вздумалъ бы возражать мнѣ на это, кромѣ почтеннаго господина лиценціанта, котораго священный самъ я вполнѣ уважаю; я бы отвѣтилъ, что онъ ничего не смыслитъ въ обязанностяхъ рыцаря и доказалъ бы это ему мечемъ или копьемъ, пѣшій или верхомъ, или какъ ему тамъ угодно бы было. Сказавши это, Донъ-Кихотъ укрѣпился на стременахъ и надвинулъ шлемъ на самые глаза; цирюльничій же тазъ, принимаемый имъ за шлемъ Мамбрена, онъ возилъ привязаннымъ въ арчаку своего сѣдла, въ ожиданіи того времени, когда онъ исправитъ его и уничтожитъ слѣды, оставленные на немъ грубыми руками освобожденныхъ имъ каторжниковъ.

Умная и лукавая Доротея, знавшая о помѣшательствѣ Донъ-Кихота и понимавшая, что надъ нимъ смѣются всѣ, кромѣ Санчо, рѣшилась тоже вмѣшаться въ разговоръ: «благородный рыцарь». сказала она ему, «прошу не забывать даннаго мнѣ слова: не вступать до извѣстнаго времени ни въ какую битву, какъ бы она ни была важна. Успокойтесь и вѣрьте, что если-бы господинъ лиценціантъ зналъ, какой сильной рукѣ обязаны каторжники своимъ освобожденіемъ, то онъ три раза приложилъ бы печать молчанія къ своимъ устамъ и три раза прикусилъ бы себѣ языкъ, прежде чѣмъ вымолвить хоть одно, непріятное для васъ слово.

— Клянусь Богомъ, воскликнулъ священникъ, я прежде вырвалъ бы себѣ усъ, чѣмъ рѣшился бы на что-нибудь подобное.

— Молчу, благородная дама, сказалъ Донъ-Кихотъ; я подавлю справедливый гнѣвъ, пробудившійся въ моей душѣ, и буду тихъ и спокоенъ до тѣхъ поръ, пока не выполню даннаго вамъ обѣщанія. Но, прошу васъ, скажите мнѣ, если только это не особенно непріятно вамъ: какого рода ваше несчастіе, и что это за люди, которымъ мнѣ предстоитъ отмстить за васъ. Какіе они, сколько ихъ?

— Я съ удовольствіемъ разскажу вамъ все это, отвѣчала Доротея, если только вамъ не скучно будетъ выслушать длинный рядъ моихъ несчастій.

— О, нѣтъ, нисколько — отвѣтилъ рыцарь.

— Въ такомъ случаѣ, прошу вашего вниманія сказала Доротея.

Въ ту же минуту Карденіо и цирюльникъ помѣстились возлѣ нее, интересуясь узнать, какъ она разскажетъ свою небывалую исторію; Санчо сдѣлалъ тоже самое, обманутый подобно своему господину мнимымъ титломъ Доротеи. Поправившись на сѣдлѣ и слегка кашлянувъ, Доротея весьма развязно и мило разсказала слѣдующую исторію:

«Прежде всего я должна сказать вамъ, что меня зовутъ…» начала она, да тутъ и заикнулась, позабывъ какъ оѵреотилъ ее священникъ; послѣдній къ счастію, догадавшись въ чемъ дѣло, быстро явился на помощь.

— Мы нисколько не удивляемся, сказалъ онъ Доротеѣ, что вашимъ высочествомъ овладѣваетъ смятеніе при воспоминаніи о вашихъ несчастіяхъ. Несчастіе часто отнимаетъ память у своихъ жертвъ; онѣ забываютъ иногда даже свои крестныя имена, какъ это случилось теперь, если не ошибаюсь, и съ вашимъ высочествомъ, забывшемъ, что васъ зовутъ принцесса Микомиконъ, какъ законную наслѣдницу микомиконскаго царства. Теперь, ваше высочество, вы, быть можетъ, припомните ту грустную повѣсть, которую собирались намъ разсказать.

— Вы сказали сущую правду, отвѣчала Доротея; но только съ этой минуты вамъ нечего будетъ напоминать и подсказывать мнѣ. Я доведу теперь свой разсказъ до конца безъ посторонней помощи.

— Король отецъ мой, Тинакріо мудрый, продолжала она, былъ мудрецъ чрезвычайно сильный въ наукѣ, называемой магіей; при помощи ея онъ открылъ, что мать моя, королева Ксарамилла, умретъ прежде его, но что онъ не долго переживетъ ее, и оставитъ меня на свѣтѣ круглою сиротою. Это безпокоило его однако не такъ сильно, какъ то открытіе, сдѣланное имъ также при помощи его науки, что ужасный великанъ Пантофиландо Мрачнаго Взора, — названный такъ, потому что, хотя глаза у него расположены какъ слѣдуетъ, онъ тѣмъ не менѣе смотритъ косо, желая наводить ужасъ на всѣхъ своими взорами, — отецъ мой, повторяю, узналъ, что этотъ ужасный великанъ, владѣтель одного острова, вторгнется, по смерти моихъ родителей, съ огромнымъ войскомъ, въ мое царство, отниметъ его у меня, не оставивъ мнѣ ни одной деревни, и что только бракъ мой съ этимъ чудовищемъ въ состояніи будетъ спасти меня отъ совершеннаго разоренія. Предвидя, что я ни за что не соглашусь на это, и онъ былъ правъ: мнѣ и въ голову никогда не приходило обвѣнчаться съ какимъ бы то ни было великаномъ, — отецъ повелѣлъ мнѣ, не защищаться противъ Пантофиландо, а добровольно уступить ему мое царство, и тѣмъ спасти себя отъ смерти, а подданныхъ моихъ отъ разоренія, такъ какъ противустоять его демонической силѣ для меня было бы совершенно невозможно. Но, повинувъ мое царство, я должна была, согласно волѣ моего родителя, отправиться съ нѣсколькими придворными въ Испанію, гдѣ, какъ онъ предсказывалъ, я найду защитника въ лицѣ одного странствующаго рыцаря, слава котораго будетъ гремѣть по всему королевству; имя этого знаменитаго рыцаря, если память не измѣняетъ мнѣ, кажется, донъ-Фрипотъ или донъ-Гиготъ.

— Донъ-Кихотъ, сударыня, перебилъ Санчо, или иначе рыцарь печальнаго образа.

— Именно, именно такъ, отвѣчала Доротея; отецъ мой говорилъ, что рыцарь этотъ долженъ быть высокаго роста, сухощавъ, и что съ правой стороны, подъ лѣвымъ плечомъ, или около этого мѣста, у него должно быть родимое пятно, темнаго цвѣта, покрытое волосами, на подобіе кабаньей щетины.

— Санчо, помоги мнѣ раздѣться, сказалъ въ ту же минуту Донъ-Кихотъ; я долженъ убѣдиться, тотъ ли я рыцарь, о которомъ пророчествовалъ этотъ мудрый король.

— Къ чему же вамъ раздѣваться? спросила Доротея.

— Чтобы узнать, есть-ли у меня родимое пятно, о которомъ упоминалъ вашъ отецъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ.

— Для этого не къ чему вамъ раздѣваться, отвѣчалъ Санчо; у вашей милости, я знаю, есть такое родимое пятно на самой серединѣ спины, это знавъ, говорятъ, великой силы.

— И довольно, сказала Доротея: къ чему эта щепетильная точность между друзьями. Пусть пятно будетъ на плечѣ или на спинѣ, или гдѣ ему угодно, все равно, лишь бы оно было. По всему видно, что добрый отецъ мой угадалъ этого рыцаря, продолжала она, и я нашла его въ лицѣ господина Донъ-Кихота; это несомнѣнно о немъ говорилъ король отецъ мой, потому что примѣты его лица вполнѣ соотвѣтствуютъ великой славѣ, стяжанной имъ не только въ цѣлой Испаніи, но даже въ цѣломъ Ламанчѣ. И кромѣ того, не успѣла я высадиться въ Оссунѣ, какъ уже услышала про такіе подвиги его, что сердце мое сейчасъ же сказало мнѣ, кого именно слѣдовало мнѣ искать.

— Позвольте узнать, однако, какъ это вы высадились въ Оссунѣ; Оссуна кажется не приморскій городъ, сказалъ Донъ-Кихотъ. Но прежде чѣмъ успѣла отвѣтить Доротея, отвѣтилъ священникъ.

— Принцесса вѣроятно хотѣла сказать, что высадившись въ Малагѣ, она въ Оссунѣ услышала про ваши подвиги.

— Да, да, да… сказала Доротея.

— Дѣло совершенно ясное, замѣтилъ священникъ Теперь, ваше высочество, можете продолжать вашъ разсказъ.

— Я кончила его, сказала Доротея; и могу только добавить, что это было великимъ счастіемъ для меня — встрѣтить рыцаря Донъ-Кихота. Благодаря ему, я уже вижу себя царицей и властительницей своего царства; потому что великодушный рыцарь обѣщалъ послѣдовать за мною туда, куда я поведу его. А поведу я его противъ Пантофиландо Мрачнаго взора, да поразитъ онъ этого великана и возвратить мнѣ то, что измѣнникъ похитилъ у меня, поправъ всякіе законы божескіе и человѣческіе. И рыцарь поразитъ его, какъ сказано въ пророчествахъ отца моего Тинакоріо мудраго, записавшаго это въ своихъ книгахъ по гречески или по халдейски, навѣрное не знаю, потому что я неграмотная, и прибавившаго, что если рыцарь побѣдитель захотѣлъ бы послѣ побѣды жениться на мнѣ, то я должна, безъ возраженій исполнить его желаніе и передать въ его обладаніе себя и свое царство.

— Что скажешь на это, другъ мой Санчо, отозвался Донъ-Кихотъ; иль ты не видишь, что совершается передъ твоими глазами? Нѣтъ ли у насъ теперь и царства, въ которомъ мы можемъ царствовать, и невѣсты, на которой можемъ жениться.

— Клянусь бородой моей, воскликнулъ Санчо, нужно быть сумашедшимъ, чтобы не жениться, всунувши шпагу въ глотку этого Пантофиландо. Помилуйте, имѣть у себя подъ бокомъ этакую королеву, да какого чорта намъ еще нужно; и оруженосецъ, въ избыткѣ восторга, два раза подпрыгнулъ на воздухѣ, потомъ подбѣжалъ съ мулу Доротеи, остановилъ его и павши передъ принцессой на колѣни, умолялъ ее дозволить ему облобызать руки своея будущей царицы и повелительницы. Трудно было не разсмѣяться въ эту минуту, видя безуміе господина и наивность слуги. Доротея дала руку Санчо и обѣщала сдѣлать его знатнымъ господиномъ, какъ только небо поможетъ ей вступить въ мирное обладаніе ея эѳіопскимъ царствомъ. Санчо благодарилъ ее въ выраженіяхъ, вызывавшихъ новые взрывы смѣха.

Такова, господа, моя не вымышленная исторія — продолжала между тѣмъ Доротея. Мнѣ остается только сказать вамъ, что изъ всей свиты, послѣдовавшей за мною изъ моего царства, остался только этотъ добрый, бородатый оруженосецъ: всѣ остальные погибли во время страшной бури, разразившейся надъ нами въ виду порта. Съ трудомъ достигла я на двухъ доскахъ, съ вѣрнымъ слугой моимъ, берега, спасшись какимъ-то чудомъ, да правду говоря, вся жизнь моя, составляетъ одно непрерывное чудо, какъ это вы, вѣроятно, замѣтили. И если я говорю иногда невпопадъ, то это происходитъ отъ чрезвычайныхъ и безпрерывныхъ страданій, отнимающихъ, какъ замѣтилъ почтенный лиценціантъ, память у своихъ жертвъ.

— Но могу васъ увѣрить, принцесса, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, что никакія бѣдствія, какъ бы онѣ ни были ужасны и неслыханы, не отнимутъ у меня памяти, пока я буду вамъ служить. Повторяю, еще разъ данное мною вамъ слово, и клянусь слѣдовать за вами на конецъ свѣта, пока не встрѣчусь съ вашимъ коварнымъ врагомъ, которому я надѣюсь, при помощи Божіей и моей руки, снести съ плечь гордую голову остріемъ этого, не могу сказать хорошаго, меча, потому что Гинесъ Пассамонтъ унесъ мой собственный. Послѣднія слова Донъ-Кихотъ проворчалъ сквозь зубы, и потомъ возвысивъ голосъ, продолжалъ: когда я отрублю голову великану и возстановлю васъ на вашемъ тронѣ, тогда вамъ предоставится полная свобода распорядиться собою, какъ вамъ будетъ угодно; потому что пока воля моя скована, память занята и мысль порабощена тою… больше я ничего не скажу, до тѣхъ поръ, принцесса, у меня не можетъ явиться даже мысли о женитьбѣ, хотя бы на самомъ фениксѣ.

Слова эти до того изумили и раздосадовали Санчо, что, не помня себя отъ гнѣва, онъ воскликнулъ: «клянусь Богомъ, господинъ рыцарь Донъ-Кихотъ, вы не въ своемъ умѣ. Виданное-ли дѣло отказываться отъ такой высокой принцессы? Да неужели же вы полагаете, что судьба на каждомъ шагу станетъ посылать намъ такія приключенія какъ теперешнее? И неужели дама ваша Дульцинея красивѣе этой госпожи? Да она не стоитъ половины этой принцессы; башмаки развязывать у нее, и то еще, пожалуй, большая честь для Дульцинеи. И я тоже получу, должно быть, это обѣщанное вами графство, если ваша милость станете искать жемчугу въ виноградѣ; — какъ же, жди. Женитесь, господинъ рыцарь, заклинаю васъ всѣми чертями, женитесь и возьмите вы это царство, которое само лѣзетъ въ вамъ въ руки, да и меня не забудьте, когда станете царемъ. Сдѣлайте меня тогда маркизомъ, либо губернаторомъ, и пусть чортъ возьметъ все остальное.

Донъ-Кихотъ, услышавши, какъ честили его Дульцинею, не могъ вынести этого оскорбленія. Онъ поднялъ копье, и не сказавъ ни слова, отвѣсилъ своему оруженосцу два такихъ удара, что сшибъ его съ ногъ; и еслибъ Доротея не крикнула, прося Донъ-Кихота остановиться, то онъ, кажется, оставилъ бы своего оруженосца мертвымъ на мѣстѣ.

— Ты думаешь, негодный болтунъ, сказалъ онъ Санчо, минуту спустя, что всегда будешь безопасно подставлять руку свою подъ рогъ, и что мнѣ съ тобой дѣлать больше нечего, какъ тебѣ — грѣшить, а мнѣ — прощать. Не думай этого отверженный негодяй; отверженный, потому что ты дерзнулъ произнести хулу на несравненную Дульцинею. Да развѣ не знаешь ты болванъ, неучь, дрянь, что еслибъ она не одушевляла этой руки, то у меня не было бы силы раздавить клопа. Скажи мнѣ змѣиный языкъ, это это, по твоему, завоевалъ царство, обезглавилъ великана и сдѣлалъ тебя маркизомъ; потому что все это уже можно считать дѣломъ конченнымъ; кто? если не сила Дульцинеи, избравшая мою руку орудіемъ совершенія великихъ дѣлъ. Это она сражается и поражаетъ во мнѣ, какъ я живу и дышу въ ней, почерпая въ ней свое бытіе. О, грубый неучь! какъ ты неблагодаренъ. Тебя вытаскиваютъ изъ грязи, дѣлаютъ вельможей, и ты благодаришь за это клеветой на твоихъ благодѣтелей.

Не смотря на полученные имъ удары, Санчо слышалъ очень хорошо все, что сказалъ ему Донъ-Кихотъ. Поспѣшно поднявшись на ноги, и укрывшись за муломъ Доротеи, онъ отвѣтилъ оттуда своему господину: с" ваша милость, если вы не намѣрены жениться на этой принцессѣ, такъ не будетъ у васъ и царства, а если вы останетесь безъ царства, такъ и я останусь безъ ничего; вотъ о чемъ я горюю. Послушайтесь меня, ваша милость, и женитесь разъ навсегда на этой царицѣ, которая упала на насъ просто съ неба, а потомъ вернитесь себѣ къ Дульцинеѣ; что же касается красоты вашей дамы, такъ я, право, въ это дѣло не мѣшаюсь; по мнѣ обѣ эти дамы хороши, хоть дамы Дульцинеи я никогда не видѣлъ».

— Какъ, не видѣлъ, измѣнникъ и клеветникъ? — воскликнулъ Донъ-Кихотъ. Развѣ ты не возвратился во мнѣ только что съ отвѣтомъ отъ нее?

— То есть, я не видѣлъ ее, какъ слѣдуетъ, такъ чтобы успѣть разсмотрѣть ее во всѣхъ частяхъ, поправился Санчо; но вообще она показалась мнѣ ничего себѣ.

— Санчо! Прощаю тебѣ старое, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; и ты прости мнѣ это маленькое неудовольствіе, которое я сдѣлалъ тебѣ; ты знаешь, наши первыя движенія зависятъ не отъ насъ.

— Я это вижу, проговорилъ Санчо; я доложу вашей милости, что у меня первымъ движеніемъ всегда бываетъ охота говорить, и ужъ того, что попало мнѣ на языкъ, никакъ не могу я не сказать.

— Только предупреждаю тебя, Санчо, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; обращай больше вниманія на свои слова, потому что повадился кувшинъ по воду ходить… ты знаешь остальное.

— Знаю, отвѣтилъ Санчо, и думаю, что всевидящій на небѣ Богъ, разсудитъ: это изъ насъ хуже поступаетъ, я ли безумно говоря или вы, дѣйствуя хуже, чѣмъ я говорю.

— Довольно, довольно, прервала Доротея. Поди, поцалуй, Санчо, руку твоего господина, попроси его извинить тебя, и будь осмотрительнѣе въ твоихъ похвалахъ и осужденіяхъ, въ особенности же ничего не говори объ этой дамѣ Тобоза, которой я готова служить, хотя вовсе не знаю ее. Надѣйся на Бога, онъ не оставитъ тебя безъ имѣнія, въ которомъ ты въ состояніи будешь безбѣдно прожить свой вѣкъ.

Санчо съ умиленнымъ видомъ и повинной головой отправился къ своему господину и попросилъ у него руку, которую рыцарь подалъ ему съ важнымъ и строгимъ видомъ. Когда Санчо поцаловалъ ее, Донъ-Кихотъ благословилъ своего оруженосца и велѣлъ ему идти за собою, держась нѣсколько въ сторонѣ, намѣреваясь переговорить съ нимъ объ очень важныхъ дѣлахъ. Санчо послѣдовалъ за Донъ-Кихотомъ, и рыцарь, отъѣхавъ немного впередъ, сказалъ ему: «съ тѣхъ поръ, Санчо, какъ ты вернулся отъ Дульцинеи, я не имѣлъ времени разспросить тебя обо всемъ, касающемся твоего посольства и принесеннаго тобою отвѣта. Теперь, когда судьба посылаетъ намъ это счастіе и мы можемъ свободно переговорить, не медли обрадовать меня счастливыми вѣстями».

— Спрашивайте, ваша милость, что вамъ угодно, отвѣтилъ Санчо, я скажу вамъ все такъ, какъ было. Но, ради Бога, не будьте впередъ такъ сердиты.

— Къ чему ты это говоришь? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Къ тому, ваша милость, отвѣчалъ Санчо, что палочные удары, которыми вы только что попотчивали меня, это все отместка за ту ночь…. чортъ бы ее побралъ, а вовсе не за сужденія мои о госпожѣ Дульцинеѣ, которую я очень почитаю, хотя бы она даже не стоила того, единственно потому, что она дама вашей милости.

— Ради Бога, Санчо, не вспоминай того, что прошло, сказалъ Донъ-Кихотъ, это огорчаетъ и волнуетъ меня. Я только что простилъ тебѣ, и ты, кажется, знаешь: кто старое помянетъ, тому глазъ вонъ. Начавъ этотъ разговоръ, рыцарь и оруженосецъ неожиданно увидѣли на дорогѣ, ѣхавшаго имъ на встрѣчу всадника, смахивавшаго за цыгана. Санчо, который не могъ видѣть осла, — цыганъ ѣхалъ на ослѣ, безъ того, чтобы вся душа его не переселилась въ глаза, сейчасъ же узналъ въ мнимомъ цыганѣ Гинеса Пассамонта, а въ ослѣ его своего собственнаго осла; это дѣйствительно былъ его оселъ. Чтобы не быть узнаннымъ и выгодно сбыть украденнаго осла, Гинесъ нарядился цыганомъ, — по цыгански онъ говорилъ прекрасно, какъ и на нѣкоторыхъ другихъ языкахъ, которые онъ зналъ, какъ свой родной. Увидѣвъ его, Санчо принялся кричать во все горло: «а мошенникъ Гевезиллъ, отдай мнѣ мое добро, возврати мнѣ жизнь мою, возврати мнѣ постель, на которой я отдыхаю; вонъ, долой съ моего осла, негодяй; отдай мнѣ то, что не твое». Санчо совершенно напрасно потратилъ столько возгласовъ, потому что при первомъ изъ нихъ Гинесъ соскочилъ съ осла, и пустившись бѣжать чуть не галопомъ, скоро исчезъ изъ глазъ рыцаря и оруженосца. «Здравствуй, голубчикъ, оселъ мой», сказалъ обрадованный Санчо, подбѣжавъ къ своему ослу и нѣжно обнявъ и поцаловавъ его. «дитя мое, товарищъ мой, радость очей моихъ, здоровъ ли ты, ненаглядный мой?» Говоря это, онъ все цаловалъ осла, молча принимавшаго всѣ эти ласки, рѣшительно не зная, что отвѣчать ему. Между тѣмъ подоспѣла остальная компанія, и всѣ принялись, въ одинъ голосъ, поздравлять Санчо съ счастливой находкой, а Донъ-Кихотъ, въ утѣшеніе ему, добавилъ, что трое подаренныхъ ему ослятъ остаются по прежнему за нимъ; щедрость, за которую Санчо поспѣшилъ поблагодарить своего господина.

Въ то время, когда рыцарь и его оруженосецъ, уединившись, начали между собою приведенный разговоръ, священникъ поздравилъ и поблагодарилъ Доротею за находчивость и ловкость съ которой сочинила она свою сказку, коротенькую, но совершенно во вкусѣ безчисленныхъ басень, разсыпанныхъ въ рыцарскихъ книгахъ.

Доротея отвѣчала, что она часто читала, отъ скуки, эти книги, и какъ бы въ оправданіе свое прибавила, что не зная хорошо расположенія провинцій и приморскихъ городовъ, она за удачу сказала, что высадилась въ Оссунѣ.

— Я это замѣтилъ, сказалъ священникъ, и поспѣшилъ исправить вашу ошибку. Но согласитесь, не странно ли видѣть, какъ этотъ несчастный человѣкъ легко вѣритъ всевозможнымъ небылицамъ, если только онѣ походятъ на разную чушь, вычитанную имъ въ его книгахъ.

— Да, сказалъ Карденіо, это такое неслыханное, такое странное помѣшательство, что если-бы нарочно захотѣть, и тогда, мнѣ кажется, трудно было бы выдумать, что-нибудь подобное.

— Но еще удивительнѣе то, замѣтилъ священникъ, что стоитъ только оставить этотъ сумбуръ и заговорить съ нимъ о чемъ-нибудь другомъ, и вы его не узнаете; такъ судитъ онъ обо всемъ ясно, толково и умно; — безъ этого несчастнаго рыцарства, увѣряю васъ, всякій призналъ бы его за человѣка высокаго и просвѣщеннаго ума.