Глава XXXIV
«Плохо, говорятъ, арміи остаться безъ начальника и дому безъ хозяина; но я скажу, что молодой, замужней женщинѣ еще хуже оставаться безъ мужа. Вдали отъ тебя, я не знаю, теперь, что мнѣ дѣлать; и если ты не вернешься тотчасъ же домой, то я принуждена буду покинуть хозяйство наше безъ присмотру и переѣхать къ роднымъ, потому что опекунъ мой, если только человѣкъ этотъ стоитъ подобнаго названія, думаетъ, кажется, больше о своемъ удовольствіи, чѣмъ о моемъ спокойствіи. Ты догадливъ, поэтому я не скажу больше ни слова, да думаю, что этого и не слѣдуетъ дѣлать».
Получивъ это письмо, Ансельмъ понялъ, что Лотаръ принялся уже за дѣло, и что Камилла сдѣлала ему такой пріемъ, какого Ансельмъ и ожидалъ. Восхищенный этимъ извѣстіемъ, онъ отвѣчалъ Камиллѣ, чтобы она оставалась дома, и что онъ возвратится къ ней въ самомъ скоромъ времени. Отвѣтъ этотъ крайне удивилъ и встревожилъ Камиллу; теперь она боялась и оставаться дома, и уѣхать къ роднымъ. Оставаться дома было не безопасно для чести ея, уѣхать же, значило бы прямо ослушаться мужа. И какъ всегда случается, что колеблющійся выбираетъ изъ двухъ золъ худшее, такъ и Камилла рѣшилась сдѣлать худшее что могла, то есть не только остаться дома, но и не убѣгать Лотара, чтобы не возбудить подозрѣнія въ своихъ людяхъ. Она уже начинала раскаиваться, что написала мужу; начала бояться, какъ бы Ансельмъ не вообразилъ себѣ, что своимъ поведеніемъ, она сама подала поводъ Лотару позволить себѣ какую-нибудь вольность. Но, поручая себя защитѣ Бога и чувству своего собственнаго достоинства, она рѣшилась ничего не отвѣчать Лотару и ничего не говорить о немъ Ансельму изъ страха, чтобы не вышло изъ того какой-нибудь ссоры. Она стала даже пріискивать предлоги оправдывать Лотара передъ своимъ мужемъ, въ случаѣ, если бы послѣдній спросилъ, что заставило Камиллу написать извѣстное письмо. Подъ вліяніемъ этого рѣшенія, болѣе благороднаго, нежели благоразумнаго, Камилла увидѣлась на другой день съ Лотаромъ, зашедшимъ, на этотъ разъ, такъ далеко, что твердость Камиллы поколебалась, и ей слишкомъ зорко нужно было наблюдать за собой, чтобы глаза ея не подали какой-нибудь надежды Лотару, не заставили его подозрѣвать, что его признанія и слезы пробудили сочувствіе въ ея сердцѣ. Колебаніе это не скрылось отъ глазъ все болѣе и болѣе увлекавшагося Лотара. Пользуясь отсутствіемъ своего друга, онъ рѣшился усилить осаду крѣпости. Раздувая тлѣющую въ каждой женщинѣ искру тщеславія, онъ восхвалялъ красоту Камиллы, — самое вѣрное средство заставить женщину слушать насъ и сломить ея тщеславіе, это избрать орудіемъ дѣйствія это самое тщеславіе, разжигая его языкомъ демона обольстителя; что и сдѣлалъ Лотаръ. И онъ такъ ловко воспользовался превосходствомъ своего положенія и находившимся въ рукахъ его орудіемъ, что Камилла, кажется, растаяла бы даже тогда, еслибъ вылита была изъ чугуна. Лотаръ клялся, рыдалъ, умолялъ, торопилъ и, наконецъ, выказалъ столько искренности и страсти, что твердость Камиллы рушилась, и онъ достигъ того, чего наиболѣе желалъ и наименѣе надѣялся достигнуть. Камилла пала, — удивляться ли этому? Единое средство одолѣть любовь, это бѣжать отъ нее; побороть этого страшнаго врага, восторжествовать надъ его земными силами, могутъ лишь силы неземныя.
Одна Леонелла знала тайну своей госпожи; отъ нее одной новые любовники не могли скрыть того, что между ними произошло. Лотаръ, конечно, не сказалъ Камиллѣ, какъ хотѣлъ испытать ее Ансельмъ при помощи своего друга, какъ самъ онъ способствовалъ успѣху Лотара, справедливо опасаясь, дабы это открытіе не ослабило, или, даже, не потушило, вспыхнувшей въ сердцѣ Камиллы любви въ нему, дабы она не подумала, что онъ соблазнилъ ее случайно, безъ всякихъ особыхъ намѣреній.
Спустя нѣсколько дней вернулся Ансельмъ, и не замѣтилъ — чего не доставало теперь въ его домѣ, не смотря на то, что это было самое драгоцѣнное для него въ мірѣ сокровище, потерять которое онъ такъ страшился. По пріѣздѣ своемъ, онъ прежде всего отправился въ Лотару. Друзья обнялись, поцѣловались, и Ансельмъ, не медля ни минуты, спросилъ у своего друга о томъ, — что было для него въ эту минуту вопросомъ о жизни и смерти.
— Жена твоя, воскликнулъ Лотаръ, образецъ благородства и женской вѣрности. Все, что я говорилъ ей, не привело ни къ чему. Она съ негодованіемъ отвергла мои признанія и подарки, и смѣялась надъ моими притворными слезами. Словомъ, перлъ красоты Камилла можетъ назваться алтаремъ, на которомъ покоится цѣломудріе, застѣнчивость и всѣ достоинства, украшающія и возвышающія жену и женщину. Возьми твои деньги, твои подарки, они не нужны мнѣ; не этимъ мишурнымъ игрушкамъ и не пустымъ признаніемъ поколебать непорочную душу Камиллы. Удовольствуйся же этимъ испытаніемъ, Ансельмъ, и не прибѣгай отнынѣ къ другимъ. Ты вышелъ сухимъ изъ моря тревоги и ревности, въ которое повергаютъ насъ женщины; не предпринимай же новыхъ плаваній по этому бурному морю, и съ другимъ кормчимъ не испытывай прочности того корабля, съ которымъ Богъ предназначилъ тебѣ пройти твой жизненный путь. Но убѣдясь въ томъ, что ты попалъ въ хорошую гавань, укрѣпи себя осмотрительнѣе на якорѣ благоразумія, и не двигайся съ твоего превосходнаго мѣста, пока не призовутъ тебя заплатить тотъ долгъ, отъ котораго ничто не избавляетъ.
Ансельмъ, восхищенный словами Лотара, вѣрилъ ему какъ оракулу. Тѣмъ не менѣе, онъ просилъ его продолжать ухаживать за Камиллой, хотя бы только для препровожденія времени, умѣривъ, конечно, теперь свою страстность и настойчивость. «Я хочу еще, чтобы ты написалъ ей нѣсколько хвалебныхъ стиховъ, говорилъ Ансельмъ, ну, хоть подъ именемъ Хлорисъ. Я увѣрю Камиллу, будто ты влюбленъ въ одну даму, которой далъ это имя, съ цѣлію воспѣвать, не компрометируя ее. Если къ тебѣ не время заниматься стихами, я не прочь снабдить тебя ими».
— Напрасный трудъ, отвѣчалъ Лотаръ. Я живу вовсе не въ такомъ разладѣ съ музами, чтобы имъ не приходила охота навѣстить меня хоть разъ въ годъ. Говори Камиллѣ о моей мнимой любви, сколько хочешь, а стихи ужь позволь написать мнѣ самому. Быть можетъ они выйдутъ и не вполнѣ достойными воспѣваемаго предмета, но будутъ, по крайней мѣрѣ, лучшіе — какіе я въ состояніи написать.
Вполнѣ довольные собой разстались наконецъ — одинъ измѣнившія, а другой наглупившій другъ. Возвратясь домой, Ансельмъ спросилъ Камиллу, что побудило ее написать извѣстное письмо? Камилла, которой показалось страннымъ, почему не спросили у нее этого раньше, отвѣчала, что ей показалось, будто Лотаръ обращался съ нею нѣсколько вольнѣе, чѣмъ обыкновенно, но что теперь она разубѣдилась въ этомъ совершенно, такъ какъ Лотаръ началъ убѣгать ея и даже, какъ будто боялся оставаться съ нею наединѣ. Ансельмъ просилъ ее освободить себя отъ подобныхъ подозрѣній; ему очень хорошо извѣстно, говорилъ онъ, что Лотаръ безъ памяти влюбленъ въ одну молодую дѣвушку, которую воспѣваетъ подъ именемъ Хлорисъ, но, добавилъ Ансельмъ, если бы даже сердце Лотара было совершенно свободно, и тогда бояться его было бы совершенно напрасно.
Если бы Камилла не была предувѣдомлена Лотаромъ обо всей этой комедіи съ Хлорисъ, которую онъ приплелъ сюда только затѣмъ, чтобы отвести глаза Ансельму и свободно воспѣвать, подъ этимъ именемъ, саму Камиллу, — то она, безъ сомнѣнія, была бы поймана въ жгучія сѣти ревности, но предувѣдомленная обо всемъ заранѣе, Камилла выслушала это совершенно спокойно.
На другой день, послѣ десерта. Ансельмъ попросилъ Лотара прочесть какое-нибудь стихотвореніе въ честь возлюбленной его Хлорисъ, замѣтивъ ему, что такъ какъ Камилла не знаетъ Хлорисъ, поэтому онъ можетъ смѣло говорить и читать въ честь ея все, что ему угодно.
— Да хотя бы Камилла и знала ее, отвѣчалъ Лотаръ, я и тогда не видѣлъ бы никакой нужды скрываться. Если влюбленный воспѣваетъ красоту своей дамы и коритъ ее за холодность, то въ этомъ, кажется, нѣтъ ничего оскорбительнаго ни для кого. Но, какъ бы тамъ ни было, вотъ стихи, которые я набросалъ вчера въ честь этой холодной красавицы:
Въ тиши ночной, когда лелѣетъ смертныхъ
Сонъ сладостный, я небесамъ и Хлорисъ
Про муки жгучія мои шепчу.
И въ часъ, когда, на розовомъ востокѣ,
Взойдетъ заря, я съ судорожнымъ вздохомъ
Встрѣчаю Божій день. Когда же солнце,
Съ его престола звѣздоноснаго
Отвѣсными лучами грѣетъ міръ,
Страданья умножаются мои.
Ночь наступаетъ вновь: и съ ней рыданья
Мои возобновляются. Но въ этой
Томительной борьбѣ я нахожу
Всегда глухимъ къ моимъ моленьямъ небо
И Хлорисъ равнодушной къ нимъ.
Стихи понравились Камиллѣ, а еще болѣе самому Ансельму. Онъ расхвалилъ ихъ и замѣтилъ, что Хлорисъ эта должна быть ужь слишкомъ сурова, если ея не въ состояніи тронуть слова, такъ глубоко и искренно выливавшіяся изъ души.
— О, тамъ по вашему, все, что ни пишутъ влюбленные поэты, все это сущая правда? — воскликнула Камилла.
— Правда, потому что, въ этомъ случаѣ, прервалъ Лотаръ, они говорятъ не какъ поэты, а какъ влюбленные, у которыхъ на душѣ и языкѣ одна правда.
— Въ этомъ никто не сомнѣвается, замѣтилъ Ансельмъ, старавшійся стать истолкователемъ мыслей Лотара передъ Камиллой, не обращавшей теперь ни малѣйшаго вниманія на мужа, видя и слыша только любовника. Зная очень хорошо, что всѣ эти похвалы и стихи принадлежатъ ей одной, что мнимая Хлорисъ — это она сама — Камилла спросила у Лотара, не помнитъ ли онъ еще какихъ-нибудь стиховъ въ этомъ родѣ.
— Помню, отвѣчалъ Лотаръ, но они кажется не такъ хороши какъ прежніе. Впрочемъ, можете сами судить; вотъ они:
Я гибну, но отверженный тобой,
У ногъ твоихъ умру скорѣй, чѣмъ стану
Жалѣть о томъ, что я тебя любилъ.
Пусть буду я, въ гробу, забвенью преданъ,
И неоплаканный тобой погибну
Безъ славы и любви.
Пускай тогда на этомъ мертвомъ сердцѣ
Увидятъ, какъ отпечатлѣлся образъ
Прекрасный твой. Его я сохраню,
Какъ мощи, на ужасное мгновенье,
Которымъ мнѣ грозитъ моя любовь.
(Отъ неудачь она лишь возрастаетъ).
Несчастливъ тотъ, кто осужденъ во мракѣ
По морю безъизвѣстному плыть въ ураганъ;
Гдѣ ни маякъ, ни компасъ не направитъ,
Не освѣтитъ его пути.
Ансельмъ похвалилъ и эти стихи, сковавъ такимъ образомъ собственными руками еще одно звено въ той цѣпи, въ которую онъ заковывалъ свою честь. Чѣмъ болѣе обезчещивалъ его Лотаръ, тѣмъ болѣе и болѣе возвышался онъ въ собственныхъ своихъ глазахъ, и чѣмъ глубже опускалась Камилла въ пропасть позора, тѣмъ выше и выше возносилась она въ свѣтлой добродѣтели, во мнѣніи своего мужа.
Однажды, оставшись одна съ своей камеристкой, Камилла сказала ей:
— О, моя милая Леонелла, какъ мнѣ совѣстно теперь самой себя. Какъ мало умѣла я дорожить собой, какъ скоро и легко бросилась въ объятія Лотара; побѣда надо мной не стоила ему ни времени, ни труда. О, какъ я боюсь, чтобы онъ не обвинилъ меня въ крайней распущенности и легкомысліи. Повѣритъ ли онъ, что у меня не хватило силъ противиться этому пламени, которымъ онъ прожигалъ меня насквозь.
— Полноте вамъ безпокоиться объ этомъ, сударыня, отвѣчала Леонелла; найдите вы мнѣ такую богатую вещь, которая бы потеряла цѣну оттого, что ее скоро получили; напротивъ, говорятъ — дать скоро, значитъ дать вдвое.
— Правда твоя, сказала Камилла, но также говорятъ: то, что стоитъ мало, цѣнитъ себя еще меньше.
— Не васъ она касается эта поговорка, возразила Леонелла; потому что любовь, какъ я слышала, иногда ходитъ, иногда летаетъ; она бѣгаетъ со мной, тащится съ вами, охлаждаетъ одного, воспламеняетъ другого; ранитъ на лѣво, убиваетъ на право. Случается, что не успѣетъ она начать своего дѣла, какъ ужь глядь! оно и кончено; и сегодня утромъ она подступаетъ къ крѣпости, а къ вечеру уже беретъ ее; потому что это, сударыня, въ силахъ противиться любви? И изъ-за чего вамъ, право, тревожиться? Развѣ Лотаръ не знаетъ, что вамъ нужно было спѣшить и устроить все, пока не пріѣхалъ господинъ Ансельмъ, потому что тогда поздно было бы браться за любовныя дѣла. Для любви случай — значитъ все, особенно въ самомъ началѣ; это я на опытѣ узнала, потому что и я вѣдь, сударыня, человѣкъ, какъ другіе; во мнѣ тоже играетъ молодая кровь. Но объ этомъ я разскажу когда-нибудь послѣ, а теперь добавлю вамъ въ утѣшеніе, что не кинулись же вы вашему любовнику на шею, не увидѣвши въ его глазахъ, да взорахъ, да подаркахъ, всей его души; имѣли вы кажется время узнать: стоитъ ли онъ того, чтобъ вы его любили? Полно, полно же вамъ тревожиться и воображать себѣ ни вѣсть что; увѣрьте лучше себя, что Лотаръ любитъ васъ также, какъ вы его; и что ловецъ, поймавшій васъ въ свои любовныя сѣти, стоитъ своей добычи, право это будетъ лучше, чѣмъ думать о такихъ пустякахъ, какъ то: скоро сдались вы или нескоро? И чего вамъ нужно: любовникъ вашъ не только вѣренъ, благоразуменъ, заботливъ и скрытенъ, какъ долженъ быть всякій благородный любовникъ, но изъ его достоинствъ можно сложить цѣлую любовную азбуку; вотъ прослушайте-ка, сударыня, какая это азбука, и какъ я ее знаю. И Леонелла принялась въ алфавитномъ порядкѣ перечислять всевозможныя качества, необходимыя любовнику, такъ что только для двухъ буквъ во всей азбукѣ не оказалось подходящихъ словъ, но за то на одно с нашлось цѣлыхъ четыре
Азбука эта разсмѣшила Камиллу, увидѣвшую, что ея горничная сдѣлала большіе успѣхи въ любви, чѣмъ она думала, и Леонелла дѣйствительно призналась ей, что она не совсѣмъ платонически влюблена въ одного благороднаго молодаго человѣка. Извѣстіе это смутило Камиллу, заставивъ ее опасаться, чтобы шашни Леонеллы не обнаружили какъ-нибудь ея собственнаго безчестія. Она спросила свою горничную: зашла ли та въ своей любви дальше любовныхъ признаній? Леонелла безстыдно отвѣчала ей, что пора признаній для нее давно миновала. Что дѣлать? Госпожи въ своемъ паденіи увлекаютъ за собою горничныхъ, теряющихъ всякій стыдъ; имъ достаточно увидѣть, что госпожа ихъ споткнулась, чтобы самимъ открыто захромать на обѣ ноги. Камилла просила только Леонеллу, ничего не говорить ея возлюбленному о любви своей госпожи, и вести свои сердечныя дѣла какъ можно осторожнѣе, чтобы не провѣдали о нихъ какъ-нибудь Ансельмъ или Лотаръ. Леонелла все это обѣщала ей, но сдержала свое слово такъ, что держала Камиллу въ постоянномъ страхѣ, какъ бы интрига Леонеллы не обнаружила ея собственной.
Узнавъ тайну своей госпожи, смѣлая и развратная Леонелла задумала принимать своего любовника въ домѣ Камиллы, вполнѣ убѣжденная, что госпожа ея хотя бы и узнала про это, не могла бы однако выгнать ея любезнаго. Къ такимъ то послѣдствіямъ приводитъ слабость женщинъ: онѣ становятся рабынями собственныхъ своихъ служанокъ, вынуждены бываютъ сами потворствовать и помогать ихъ развратнымъ продѣлкамъ. Это испытала на себѣ Камилла; сколько разъ она знала, что горничная ея заперлась съ своимъ любезнымъ въ одной изъ комнатъ ея дома, и не только молчала, но сама заботилась о томъ, чтобы любовниковъ не открылъ какъ-нибудь ея мужъ. Все это не послужило однако ни къ чему, и Лотаръ, однажды, рано утромъ, увидѣлъ мужчину, выходившаго изъ дома Камиллы. Недоумѣвая, кто бы это могъ быть, онъ принялъ его сначала за какое-то привидѣніе, во видя, что это привидѣніе, закутавшись въ свой плащь, украдкой удалялось отъ покинутаго имъ дома, онъ вскорѣ разстался съ своимъ ребяческимъ предположеніемъ, и въ головѣ его мелькнула другая мысль, погубившая бы и его и Камиллу, если бы послѣдней не удалось на этотъ разъ отвести ударъ. Лотаръ вообразилъ себѣ, что незнакомый мужчина, вышедшій изъ дома Камиллы, въ такой непріятный часъ, былъ вовсе не у Леонеллы, да и гдѣ ему было помнить теперь о Леонеллѣ? а у самой Камиллы, которая, думалъ онъ, такъ же легко кинулась въ объятія другого, какъ недавно кинулась въ объятія его самого; увы! такова участь женщины, измѣнившей своему мужу; ей перестаетъ вѣрить даже тотъ, кому она отдала свою честь. Любовнику ея постоянно кажется, что она отдается другому еще легче чѣмъ ему; онъ становится подозрителенъ и рабски вѣритъ всему, что можетъ кинуть тѣнь за ея вѣрность. Ослѣпленный, приведенный въ ярость мнимой измѣной Камиллы, Лотаръ, въ припадкѣ ревности, сжигавшей всѣ его внутренности, совершенно обезумѣлъ и побѣжалъ къ спавшему еще Ансельму.
— Узнай, Ансельмъ, узнай; сказалъ онъ ему, что ужь нѣсколько дней я нахожусь въ борьбѣ съ самимъ собою; я насилую себя, чтобы скрыть то, чего я не могу и не долженъ скрывать. Узнай, что твердость Камиллы поколебалась, и она готова исполнить все, что я попрошу у нее. Если я медлилъ открыть тебѣ эту роковую правду, то только потому, что хотѣлъ окончательно убѣдиться: преступленіе ли это или только притворство со стороны твоей жены? Можетъ быть она желаетъ испытать меня и увѣриться серьезно ли я влюбленъ въ нее, какъ это я показывалъ по твоему желанію. До сихъ поръ я думалъ, если Камилла такъ нравственна, какъ мы полагали, то пора бы ужь ей сказать тебѣ о моемъ неотвязчивомъ преслѣдованіи. Но она не торопятся съ этимъ признаніемъ, и я нахожу поэтому совершенно искреннимъ съ ея стороны назначенное мнѣ свиданіе, въ твоей уборной, въ первый разъ когда тебя не будетъ дома (въ уборной Ансельма происходили свиданія Ансельма съ Камиллой). Во всякомъ случаѣ не торопись наказывать невѣрную; преступленіе только задумано, но не сдѣлано еще, и въ рѣшительную минуту, въ душѣ ея, быть можетъ, проявится раскаяніе. Послѣдуй и теперь моему совѣту, какъ слѣдовалъ ты до сихъ поръ всѣмъ остальнымъ, кромѣ одного; начни дѣйствовать тогда, когда сомнѣнія въ невѣрности твоей жены исчезнутъ, и ты въ состоянія будешь сообразить свои дѣйствія съ причиной, вызывающей ихъ. Скажи, что ты уѣдешь завтра дня на два, на три въ деревню твоего друга, какъ это тебѣ часто случалось дѣлать, и спрячься въ своей уборной; — тамъ, кстати, за обоями и мебелью сдѣлать это легко, — тогда мы оба увидимъ собственными глазами вѣрна или невѣрна Камилла. Если намѣренія ея преступны, чего слѣдуетъ болѣе страшиться, чѣмъ ожидать противнаго, тогда обдуманно, безъ всякаго шума, ты отмстишь ей за тотъ позоръ, которымъ она тебя покроетъ. Бѣдный Ансельмъ остолбенѣлъ и какъ будто уничтожился при этомъ дружескомъ открытіи Лотара. Гроза разразилась надъ нимъ въ ту минуту, когда онъ наименьше ожидалъ ея; когда онъ вкушалъ уже радости тріумфа, торжествуя побѣду Камиллы, презрительно оттолкнувшей, по его мнѣнію, любовь Лотара. Нѣсколько секундъ онъ простоялъ неподвижно, опустивъ глаза и не произнеся ни слова, но наконецъ сказалъ: «Лотаръ, ты оправдалъ мои ожиданія; ты дѣйствовалъ до сихъ поръ, какъ другъ мой, и я во всемъ слѣдовалъ твоимъ совѣтамъ. Дѣлай же теперь, что знаешь, но только дѣйствуй въ тайнѣ«.
Лотаръ обѣщалъ сдѣлать все, что просилъ его Ансельмъ, но скоро опомнился и горько раскаялся въ своихъ словахъ. Теперь понялъ онъ, какую непростительную сдѣлалъ онъ ошибку. Развѣ не могъ онъ отмстить Камиллѣ не такъ безжалостно и позорно? Онъ проклиналъ свою безумную поспѣшность, и не находя средствъ исправить ее, рѣшился признаться во всемъ Камиллѣ. Имѣя возможность тайно видѣться съ нею почти во всякое время, онъ въ тотъ же день отправился къ ней и былъ встрѣченъ такими словами: «другъ мой! на сердцѣ у меня лежитъ тяжелое горе, и оно когда-нибудь разорветъ эту грудь. Распутная Леонелла каждую ночь приводитъ въ себѣ любовника и держитъ его до утра. Подумай, какой опасности я подвергаюсь; сколько поводовъ оклеветать меня представится каждому, кто увидитъ ея любовника, скрытно выходящаго рано утромъ изъ моего дому. Хуже всего то, что я не могу не только прогнать, но даже упрекнуть ее. Она знаетъ про нашу любовь и этимъ заставляетъ меня молчать. О, какъ я страшусь, чтобы это не привело въ какой-нибудь гибельной катастрофѣ.
Лотару показалось сначала, что это уловка, придуманная съ цѣлію увѣрить его, будто видѣнный имъ утромъ мужчина былъ любовникъ Леонеллы, но слезы любимой женщины, просьбы помочь ей въ ея почти безвыходномъ положеніи открыли ему всю правду и заставили его тѣмъ сильнѣе раскаяться въ его безумной утренней выходкѣ. Онъ просилъ Камиллу успокоиться, обѣщалъ обуздать наглость Леонеллы, и разсказалъ ей, какъ, въ припадкѣ сумасшедшей ревности, онъ открылъ тайну ихъ Ансельму, какъ послѣдній долженъ былъ спрятаться въ своей гардеробной и увидѣть собственными глазаѵи чѣмъ платили ему за его любовь. Лотаръ умолялъ Камиллу простить ему эту безумную выходку и вмѣстѣ обдумать, какъ выйти имъ изъ того лабиринта, въ который завела его необдуманная, роковая поспѣшность. Извѣстіе это привело въ ужасъ Камиллу; она нѣжно упрекнула Лотара за его подозрѣніе и за то еще худшее дѣло, на которое онъ рѣшился въ первую минуту озлобленія. Но такъ какъ женскій умъ, болѣе слабый для зрѣлаго размышленія, находчивѣе ума мужскаго для хорошаго и дурнаго дѣла, поэтому Камилла скоро нашла средство помочь бѣдѣ, повидимому, неисправимой. Она сказала Лотару, что пусть Ансехьмъ спрячется завтра въ своей уборной, и она устроитъ все такъ, что это испытаніе поможетъ имъ только продолжать ихъ любовныя сношенія безъ опасеній и тревогъ. Что думала она дѣлать? этого она не сказала, и попросила только Лотара войти въ уборную, когда позоветъ его Леонелла, и потомъ отвѣчать ей на всѣ вопросы такъ, какъ будто онъ не знаетъ, что Ансельмъ спрятанъ тутъ же. Напрасно Лотаръ упрашивалъ ее сказать, что намѣрена она дѣлать? и этимъ дать ему возможностъ дѣйствовать увѣреннѣе и благоразумнѣе. Камилла повторяла одно, что пусть онъ только отвѣтитъ за предложенные ему вопросы. Больше она ничего не сказала, опасаясь, чтобы Лотаръ не отказался помочь ей въ исполненіи задуманнаго ею плана, который она находила превосходнымъ, и не предложилъ взамѣнъ какого-нибудь другого, гораздо худшаго.
На другой день Ансельмъ сказалъ, что онъ уѣдетъ въ деревню своего друга, вышелъ изъ дому, но скоро вернулся и спрятался въ своей уборной; Лотаръ и Камилла приготовили ему тамъ всѣ средства спрятаться какъ можно лучше. И спрятанный сидѣлъ онъ, полный тѣхъ мукъ, какія испытываетъ человѣкъ, готовый увидѣть погибель своей чести, находящейся въ рукахъ дорогой для него женщины. Увѣрившись, что Ансельмъ сидитъ уже спрятаннымъ, госпожа и горничная вошли въ уборную, и Камилла съ глубокимъ вздохомъ сказала Леонеллѣ: «Леонелла, не лучше ли пронзить этой шпагой безчестное сердце, клокочущее въ груди моей прежде, чѣмъ привести въ исполненіе то, что я задумала и чего я не открою тебѣ, опасаясь, чтобы ты не помѣшала мнѣ. Но нѣтъ, я не должна искуплять своей кровью чужихъ заблужденій. Нужно прежде узнать, что могло заставить Лотара обратиться ко мнѣ съ преступнымъ предложеніемъ, попирая честь мою и его друга? Леонелла, открой окно и подай ему знакъ войти сюда; онъ, безъ сомнѣнія, ожидаетъ теперь на улицѣ, полный преступныхъ надеждъ и желаній; но прежде, чѣмъ дойдетъ очередь до его желаній, исполнится мое, столько же благородное, сколько ужасное.
— О, дорогая госпожа моя, воскликнула превосходно заучившая свою роль Леонелла, что намѣрены вы дѣлать съ этой шпагой? Неужели вы хотите убить себя или Лотара? Но, подумайте, сударыня, чего не наговорятъ тогда о васъ злые языки? Забудьте лучше вашу обиду и не пускайте вы сюда этого злодѣя. Что можемъ сдѣлать мы слабыя, беззащитныя женщины противъ изверга, готоваго на все. Да онъ не помнитъ себя, онъ весь горитъ теперь, и пожалуй, прежде чѣмъ вы успѣете сдѣлать ему что-нибудь, онъ вамъ сдѣлаетъ такое, что лучше бы жизнь ему вашу взять. О, проклятая эта довѣрчивость вашего супруга, впустившаго къ себѣ въ домъ такого развратника. Сударыня, а если вы вправду убьете его, продолжала она, потому что вижу я, вы теперь сами не свои, что станемъ мы тогда дѣлать съ нимъ?
— Что станемъ дѣлать? сказала Камилла; оставимъ здѣсь до возвращенія Ансельма; пусть онъ погребаетъ его; пусть зароетъ въ землю свое безчестіе. Зови же, скорѣй, этого измѣнника, потому что медля отмстить ему мое оскорбленіе я измѣняю вѣрности, въ которой клялась моему мужу.
Каждое слово Камиллы переворачивало мысли, слышавшаго ея Ансельма, и онъ чуть было не покинулъ своей засады, желая остановить Камиллу, грозившую убить Лотара, но его удержало желаніе узнать, къ чему приведетъ эта героическая рѣшимость его жены? И онъ остался спрятаннымъ, готовый явиться въ рѣшительную минуту. Между тѣмъ Камилла упала въ притворный обморокъ, и Леонелла, положивъ ее на постель, въ уборной Ансельма, принялась рыдать надъ своей госпожей. «О я несчастная,» говорила она, «ужель мнѣ суждено увидѣть, какъ на рукахъ моихъ завянетъ этотъ цвѣтокъ стыдливости, эта ангельская доброта, эта женщина изъ всѣхъ женщинъ на свѣтѣ прекраснѣйшая», и многое другое городила она въ этомъ родѣ, корча изъ себя самую вѣрную и преданную служанку второй Панелопы. Камилла скоро очнулась и воскликнула: «Леонелла! зачѣмъ же ты медлишь; къ чему не позовешь безчестнаго друга моего мужа, этого правдивѣйшаго человѣка, какого только освѣщало солнце и покрывалъ мракъ ночной. Иди, бѣги, лети за нимъ; ради Бога не медли; не дай остынуть моему гнѣву, чтобы задуманное мною мщеніе не разразилось въ однихъ проклятіяхъ и угрозахъ».
— Сейчасъ позову его, сударыня, отвѣчала Леонелла; но прежде отдайте мнѣ эту шпагу, а то боюсь я, какъ бы вы безъ меня не надѣлали чего-нибудь такого, что заставило бы потомъ плакать всю жизнь тѣхъ, которые такъ любятъ васъ.
— Не бойся, милая моя, сказала Камилла; какъ бы рѣшительно и смѣло не порывалась я отмстить мою поруганную честь; у меня все же нѣтъ рѣшительности этой Лукреціи безвинно поразившей себя, не поразивъ сначала того, кто сталъ причиною ея погибели. Если я умру, то не прежде, какъ отмстивъ тому, кто заставилъ меня безъ вины проливать эти слезы.
Леонелла заставила еще попросить себя прежде чѣмъ рѣшилась позвать Лотара, но наконецъ ушла. Оставшись одна, Камилла сказала сама себѣ: «Господи, прости мнѣ! Не лучше ли и теперь отослать Лотара, какъ прежде, нежели дать ему поводъ считать меня безстыдной, легкомысленной женщиной; хотя бы это было сдѣлано даже съ цѣлію убѣдить его въ противномъ. Да, это было бы лучше, но честь моя, честь моего мужа осталась бы неотмщенной, еслибъ измѣнникъ такъ легко вышелъ изъ того положенія, въ которое привели его безчестныя его намѣренія. Нѣтъ, нѣтъ; онъ долженъ заплатить жизнью за свою наглость; и міръ узнаетъ, если онъ долженъ это знать, что Камилла не только осталась вѣрна своему мужу, но и наказала того, это дерзнулъ ее оскорбить. Не лучше ли, однако, открыть все это Ансельму? Да развѣ не сказала я ему всего въ письмѣ, посланномъ въ деревню; и если онъ не принялъ никакихъ мѣръ противъ зла, то я думаю только потому, что отъ избытка довѣрія и доброты не могъ даже допустить мысли, чтобы коварный другъ замыслилъ погубить его честь. Я сама долго не могла вѣрить этому, и никогда бы не повѣрила, еслибъ наглость этого злодѣя не проявилась, наконецъ, въ его дорогихъ подаркахъ, нескончаемыхъ признаніяхъ и невысыхавшихъ слезахъ. Но въ чему теперь думать объ этомъ? въ минуту смѣлаго рѣшенія колебаться нельзя; нѣтъ! нѣтъ! пусть погибнетъ измѣна и восторжествуетъ мщеніе! Приходи же и умирай измѣнникъ; а тамъ, пусть будетъ, что будетъ. Чистой отдалась я тому, кому небо судило быть моимъ мужемъ, и чистой должна я покинуть его, хотя бы для этого пришлось мнѣ пролить свою кровь и кровь безчестнѣйшаго изъ друзей, оскорблявшихъ святое чувство дружбы». Говоря это, взволнованная, съ обнаженной шпагой въ рукахъ, Камилла ходила скорыми шагами по комнатѣ съ такимъ озлобленнымъ видомъ, что ее можно было принять за сумасшедшую, превратившуюся изъ нѣжной женщины въ отчаянную, готовую на все. Все это видѣлъ и слышалъ, прикрытый кускомъ обоевъ, Ансельмъ, и, по его мнѣнію, одна эта сцена могла разсѣять болѣе сильныя и основательныя подозрѣнія чѣмъ его. О, какъ желалъ онъ избавиться въ эту минуту отъ Лотара, страшась, чтобы появленіе его не привело къ какой-нибудь печальной развязкѣ. Но, въ ту минуту, когда онъ готовъ уже былъ оставить свою засаду, обнять и утѣшить Камиллу, въ комнату вошла Леонелла, ведя за руку Лотара. Увидя его, Камилла быстро провела шпагой по полу широкую полосу, и, указывая на нее, сказала Лотару: «Лотаръ, если ты перешагнешь эту черту, или хоть приблизишься въ ней, я въ ту же минуту пронжу сердце свое этой шпагой. Теперь, прежде чемъ отвѣчать мнѣ на это вступленіе, выслушай меня, не перебивай ты можешь отвѣчать потомъ, что найдешь нужнымъ. Скажи мнѣ: знаешь ли ты мужа моего Ансельма и какого ты мнѣнія о немъ? знаешь ли меня, говорящую тебѣ въ эту минуту? говори, спокойно, не заикаясь; я предлагаю тебѣ не особенно трудные вопросы».
Зная, что возлѣ него спрятанъ Ансельмъ, Лотаръ сразу понялъ въ чемъ дѣло, и къ счастію отвѣтилъ такъ ловко, что комедію эту со стороны можно было принять за сущую правду.
— Я не думалъ прекрасная Камилла, сказалъ онъ, чтобы ты призвала меня отвѣчать на вопросы, вовсе не соотвѣтствующіе приведшимъ меня сюда намѣреніямъ. Если ты дѣлаешь это съ цѣлью отдалить сладкую минуту, которая вознаградитъ меня за мою любовь, въ такомъ случаѣ ты могла бы начать еще болѣе издалека, потому что желаніе вкусить наконецъ ожидаемое мною блаженство тѣмъ сильнѣе разжигаетъ и томитъ меня, чѣмъ ближе становится надежда достигнуть его. Но, дабы ты не сказала, что я отказался отвѣтить на твои вопросы, скажу тебѣ, что я знаю Ансельма съ ранняго дѣтства, какъ онъ знаетъ меня, но умолчу о нашей, хорошо извѣстной тебѣ дружбѣ, желая забыть оскорбленіе, которое я наношу ей, любя тебя. Что дѣлать? всемогущая любовь оправдываетъ собою и болѣе тяжкія преступленія. Тебя же я знаю, столько же, какъ и Ансельмъ, и обладать тобою считаю такимъ же счастіемъ, какъ онъ; да и могъ ли я рѣшиться измѣнить самому себѣ, нарушить святые законы дружбы, попираемые въ эту минуту такимъ могучимъ и грознымъ врагомъ, какъ любовь, для женщины, менѣе прекрасной, чѣмъ ты.
— Если ты сознаешься въ этомъ, смертельный врагъ всего, достойнаго быть въ мірѣ любимымъ, сказала Камилла, то какъ смѣешь ты смотрѣть въ глаза женщинѣ, признаваемой тобою зеркаломъ, въ которое глядится тотъ, на кого тебѣ слѣдовало бы обратить свои взоры въ эту минуту, чтобы увидѣть, какъ страшно ты его оскорбляешь. Но! увы! несчастная — я отдаю отчетъ себѣ въ томъ, что заставило тебя потерять уваженіе въ самому себѣ; должно быть какой нибудь легкомысленный поступокъ съ моей стороны; — не скажу предосудительный, потому что не вижу ничего предосудительнаго въ той свободѣ, которую дозволяютъ себѣ иногда женщины, увѣренныя, что имъ некого опасаться. Скажи, измѣнникъ! отвѣтила ли я когда-нибудь на твои моленья и признанья словомъ или жестомъ, которые могли пробудить въ тебѣ надежду достигнуть раньше или позже цѣли твоихъ нечистыхъ желаній? Скажи, когда я слушала и не оттолкнула тебя? когда я вѣрила твоимъ клятвамъ, когда я приняла твои подарки? Но такъ какъ я не могу вообразить, чтобы человѣкъ, постоянно отталкиваемый, могъ такъ упорно продолжать свое преслѣдованіе, поэтому я должна принять на себя отвѣтственность за твою дерзость; вѣроятно какая-нибудь необдуманная небрежность съ моей стороны поддерживала въ тебѣ преступную надежду поколебать меня наконецъ. За это я хочу обрушить на себя ту кару, которую заслуживаетъ твое преступленіе. Но, безпощадная къ себѣ, я не пощажу и тебя; я призвала тебя сюда быть свидѣтелемъ той жертвы, которой я думаю очистить глубоко оскорбленную тобою честь моего мужа; въ этомъ оскорбленіи, повторяю, виновна и я, потому что не достаточно наблюдала за собой, и этимъ пробудила въ тебѣ надежду достигнуть твоей преступной цѣли. Мысль о томъ, что моя неосторожность могла поддержать тебя въ этомъ дерзкомъ намѣреніи, возмущаетъ меня и заставляетъ поразить себя своей рукою; искать для себя другаго палача, значило бы разгласить свою невольную ошибку. Но, повторяю тебѣ, я умру не одна; я увлеку за собою того, чья смерть насытитъ мое мщеніе; и онъ узнаетъ, гдѣ бы ни очутилась душа его, что правда всегда отыщетъ и покараетъ преступника.
Съ послѣднимъ словомъ Камилла съ удивительной быстротой и силой кинулась на Лотара съ обнаженной шпагой и выказала такую рѣшимость вонзитъ эту шпагу въ его сердце, что самъ Лотаръ не на шутку было перепугался и долженъ былъ призвать на помощь всю свою ловкость, чтобы защититься отъ ударовъ Камиллы; — она до того увлекалась своей ролью, такъ страстно разыгрывала ее, что рѣшилась даже пожертвовать нѣсколькими каплями собственной крови, только бы сыграть комедію, какъ можно правдоподобнѣе. Притворяясь, будто не можетъ ничего сдѣлать съ Лотаромъ, она воскликнула: «если судьба отказывается вполнѣ удовлетворить мое желаніе, то она не въ силахъ воспрепятствовать мнѣ исполнить его въ половину.»
Силясь вырвать шпагу изъ рукъ Лотара, она повернула ее остріемъ въ себѣ, направивъ въ такое мѣсто, въ которое сталь не могла глубоко войти, и слегка оцарапавъ себѣ верхнюю часть груди, у лѣваго плеча, упала на полъ, какъ будто безъ чувствъ. Лотаръ и Леонелла были одинаково испуганы и изумлены неожиданной выходкой Камиллы, и не знали что подумать, видя ее лежащую окровавленной, безъ чувствъ, на полу. Почти не помня себя кинулся въ ней Лотаръ, чтобы отнять у нее шпагу, но увидѣвъ, какую ничтожную царапину оставила она на груди Камиллы, онъ совершенно успокоился и удивился только ловкости и хитрости этой женщины. Не желая остаться у нее въ долгу, онъ принялся рыдать надъ ней, какъ надъ мертвой, проклиная себя и того, кто былъ главнымъ виновникомъ этой кровавой катастрофы. Зная, что Ансельмъ слышитъ его, онъ говорилъ такіе ужасы, которые могли заставить пожалѣть о немъ, болѣе чѣмъ о Камиллѣ, еслибъ даже она дѣйствительно умерла. Леонелла между тѣмъ положивъ ее на кровать, умоляла Лотара позвать кого-нибудь, кто-бы тайно перевязалъ рану ея несчастной госпожи, и спрашивала его: что сказать объ этой ранѣ Ансельму, по возвращеніи его изъ деревни? Лотаръ отвѣтилъ, что теперь ему не до совѣтовъ, а потому, пусть говоритъ она что хочетъ; онъ только просилъ Леонеллу постараться остановить кровь, лившуюся изъ раны Камиллы, и затѣмъ, въ притворномъ отчаяніи, съ проклятіемъ на устахъ, покинулъ домъ Ансельма, сказавъ, что онъ навсегда удалится въ такое мѣсто, гдѣ его не увидитъ болѣе никто. Когда же онъ очутился одинъ, и увѣрился, что за нимъ не слѣдятъ, онъ сталъ креститься, удивляясь мастерству, съ какимъ разыграли комедію госпожа и служанка, убѣдившими, должно быть, Ансельма, что супруга его — вторая Порція. И думалъ онъ отпраздновать теперь, за славу, вмѣстѣ съ Ансельмомъ, это событіе, въ которомъ ложь такъ искусно притворилась правдой, что нельзя было даже представить себѣ возможности чего-нибудь подобнаго.
Леонеллѣ скоро удалось остановить кровотеченіе изъ царапины своей госпожи, потерявшей столько крови, сколько нужно было, чтобы Ансельмъ повѣрилъ обману. Обмывъ царапину виномъ, Леонелла перевязала ее какъ умѣла, и одни слова ея при этомъ могли убѣдить Ансельма, что жена его олицетворенная добродѣтель. Къ словамъ Леонеллы, Камилла прибавила нѣсколько своихъ, укоряя себя въ малодушіи, проявившемся въ ней въ ту минуту, когда ей слѣдовало лишить себя ненавистной для нее теперь жизни. Она спрашивала горничную, слѣдуетъ ли, по ея мнѣнію, разсказать всю эту исторію безцѣнному Ансельму? Леонелла отговаривала ее тѣмъ, что открывши все Ансельму, Камилла поставитъ его въ необходимость разсчитаться съ Лотаромъ, подвергая опасности свою жизнь; тогда какъ хорошая жена не только не должна возбуждать, а напротивъ должна устранять всякіе поводы, могущіе довести мужа до кровавыхъ столкновеній. Камилла согласилась съ своей горничной, и только не знала чѣмъ объяснить Ансельму эту царапину. которой онъ не ногъ не увидѣть. Леонелла отвѣчала, что она не научилась лгать, даже съ хорошей цѣлью.
— А я развѣ научилась, воскликнула Камилла. Да я не съумѣла бы солгать, если бы дѣло шло о моей жизни, и если мы не можемъ придумать, какъ выпутаться намъ изъ этого затруднительнаго положенія, то скажемъ лучше всю правду и не станемъ безпокоиться о томъ, чтобы не была открыта наша ложь.
— До завтра еще далеко, сударыня, отвѣчала Леонелла, и мы успѣемъ придумать, что сказать господину Ансельму на счетъ вашей раны, или найдемъ средство скрыть ее; Богъ намъ поможетъ въ нашихъ честныхъ усиліяхъ. Только, ради Создателя, успокойтесь, придите въ себя, чтобы господинъ Ансельмъ не засталъ васъ въ такомъ раздраженномъ состояніи и положитесь во всемъ на меня и на Бога, помощника во всякомъ добромъ дѣлѣ.
Ансельмъ, — никто въ этомъ не сомнѣвается, — съ чрезвычайнымъ вниманіемъ слѣдилъ за развитіемъ трагедіи, изображавшей смерть его чести; трагедіи, въ которой актеры разыграли свои роли такъ натурально, какъ будто они дѣйствительно преобразились на время въ представляемыхъ ими лицъ. Съ страстнымъ нетерпѣніемъ ожидалъ онъ наступленія ночи, подъ покровомъ которой онъ могъ бы покинуть, наконецъ, свою засаду и отправиться въ своему неоцѣненному другу, чтобы поздравить его, да за одно и себя, съ находкой дорогаго клада; открытаго при испытаніи Камиллы. Ему доставили, однако, возможность уйти изъ дому раньше чѣмъ онъ ожидалъ, и Ансельмъ, воспользовавшись счастливымъ случаемъ, побѣжалъ къ Лотару. Трудно передать, какъ горячо обнялъ онъ обманувшаго его друга, какими похвалами осыпалъ жену свою, какъ превозносилъ свое счастіе. Но Лотаръ чувствовалъ себя не въ силахъ радоваться съ Ансельмомъ; его мучила совѣсть, напоминая ему объ обманѣ, который дѣлалъ счастливымъ его друга; о томъ осворбленіи, которое онъ нанесъ ему. Ансельмъ видѣлъ, что не съ особенною радостію принимаетъ его Лотаръ, но приписывалъ это безпокойству о здоровьи раненой Камиллы, такъ какъ Лотаръ былъ главнымъ виновникомъ ея страданій. Обманутый мужъ старался успокоить своего друга за счетъ здоровья Камиллы, увѣряя, что рана ея, вѣроятно, пустячная, если она нашла возможнымъ, по совѣту горничной, скрыть эту царапину отъ Ансельма. Пожалуйста, не безпокойся объ этомъ, продолжалъ онъ, и возрадуйся вмѣстѣ со мной; благодаря твоей ловкости и твоему посредничеству, я вознесенъ на такую степень блаженства, о которой не смѣлъ даже помышлять. И отнынѣ всѣ свободныя минуты мои я посвящу прославленію Камиллы, да доставлю ей безсмертную славу въ грядущихъ вѣкахъ.
Лотаръ расхвалилъ счастливую мысль Ансельма и обѣщалъ, съ своей стороны, помочь ему воздвигнуть вѣковѣчный памятникъ во славу его жены. Такъ-то остался Ансельмъ наилучше обманутымъ въ цѣломъ мірѣ мужемъ. Онъ продолжалъ дружески принимать въ своемъ домѣ того, кого считалъ виновникомъ своего счастія, и это былъ только виновникомъ его позора; Камилла же принимала друга своего мужа съ недовольной наружной миной и съ тайнымъ восторгомъ въ душѣ. Обманъ удавался нѣсколько времени, но колесо фортуны скоро повернулось въ другую сторону. Долго и тщательно скрываемый позоръ наконецъ обнаружился, и Ансельмъ заплатилъ жизнью за свое безразсудное любопытство.