Глава XXXV
Осталось дочитать нѣсколько страничекъ, когда изъ мансарды, въ которой спалъ Донъ-Кихотъ, выбѣжалъ испуганный Санчо, крича во все горло: «ради Бога, поспѣшите за помощь къ моему господину, онъ выдерживаетъ самую ужасную и кровопролитную битву, какую видѣлъ я на своемъ вѣку. Клянусь Богомъ, онъ такъ хватилъ великана, врага принцессы Миномиконъ, что снесъ ему голову, какъ рѣпу, до самыхъ плечь».
— Съума ты сошелъ? воскликнулъ священникъ, прервавъ чтеніе; вѣдь великанъ находится теперь за двѣ, или за три тысячи миль отъ насъ.
Въ эту минуту, въ каморкѣ Донъ-Кихота раздался страшный шумъ, покрываемый его собственнымъ голосомъ. «Остановись измѣнникъ, бандитъ!» кричалъ онъ; «мечъ твой не послужитъ тебѣ ни въ чему, потому что я держу тебя въ своихъ рукахъ.» При послѣднемъ словѣ послышались удары оружіемъ, наносимые стѣнѣ.
— Не время сидѣть теперь, сложа руки и развѣсивъ уши, сказалъ Санчо; поспѣшите разнять сражающихся и помочь моему господину; великанъ, впрочемъ, должно быть погибъ уже и отдаетъ теперь отчетъ Богу въ своей прошлой жизни; я видѣлъ собственными глазами, какъ текла по полу кровь и покатилась въ уголъ голова его, величиною въ винный мѣхъ.
— Пусть меня повѣсятъ, воскликнулъ хозяинъ, если Донъ-Кихотъ не изрѣзалъ мѣховъ съ виномъ, стоявшихъ въ головѣ у его постели, а этотъ болванъ принялъ вино за кровь. Сказавши это, онъ побѣжалъ на чердакъ; за нимъ послѣдовала вся компанія и застала Донъ-Кихота въ короткой рубахѣ, съ трудомъ покрывавшей ляжки его; длинныя, жилистыя, сухія ноги рыцаря были сомнительной чистоты, на головѣ красовалась маленькая, красная шапочка, издавна вбиравшая въ себя весь жиръ съ головы хозяина корчмы. По лѣвую сторону его лежало, памятное для Санчо, одѣяло, въ правой рукѣ держалъ онъ обнаженный мечъ, и наносилъ имъ съ страшными угрозами удары на право и на лѣво; точно, въ самомъ дѣлѣ, поражалъ великана. Но лучше всего было то, что поражая великана во снѣ, онъ сражался съ закрытыми глазами. Воображеніе его было поражено предстоявшимъ ему приключеніемъ, и ему приснилось, будто онъ прибылъ уже въ микомиконское царство и вступилъ въ битву съ великаномъ, и поражая вмѣсто его мѣха съ виномъ, наводнилъ имъ всю комнату. Видя такую бѣду, разсвирѣпѣвшій хозяинъ съ сжатыми кулаками кинулся на Донъ-Кихота, и принялся такъ тузить его, что еслибъ священникъ и Карденіо не вырвали его изъ рукъ хозяина, то рыцарь, вѣроятно, въ послѣдній разъ сражался бы ужь съ великаномъ. И однако эти удары не могли разбудить его; онъ очнулся только тогда, когда цирюльникъ, притащивъ изъ колодца цѣлый ушатъ воды, окатилъ имъ несчастнаго рыцаря. Пробудясь, Донъ-Кихотъ долго не могъ сообразить, гдѣ онъ и что съ нимъ дѣлается? Доротея, увидѣвъ какъ легко одѣтъ рыцарь, не рѣшилась быть свидѣтельницей битвы ея защитника съ ея врагомъ. Санчо же шарилъ по всѣмъ угламъ, и нигдѣ не находя головы великана воскликнулъ наконецъ: «я зналъ, что въ этомъ проклятомъ домѣ все очаровано; прошлый разъ на этомъ самомъ мѣстѣ меня избили кулаками и ногами, такъ что я не зналъ, не видѣлъ, кто это бьетъ меня? теперь опять пропала голова великана, тогда какъ я собственными глазами видѣлъ, что ее отрубили и кровь тутъ текла ручьями.»
— О какой крови и какихъ ручьяхъ, толкуешь ты, чортово отродье! крикнулъ хозяинъ. Развѣ не видишь ты, болванъ, что эта кровь и ручьи — это мои изрѣзанные мѣха съ краснымъ виномъ, въ которомъ плаваетъ теперь эта комната. О, если бы такъ плавала въ аду душа того, кто уничтожилъ мои мѣха.
— Ничего я этого не понимаю, отвѣчалъ Санчо; и знаю только, что если не отыщу я этой головы, такъ графство мое растаяло, какъ соль въ водѣ. Санчо, бодрствуя, сумасшествовалъ болѣе, чѣмъ господинъ его во снѣ; такъ подѣйствовали на его слабую голову обѣщанія Донъ-Кихота.
Хозяинъ выходилъ изъ себя, видя какъ хладнокровно взиралъ оруженосецъ на разрушеніе, сдѣланное его господиномъ. Онъ клялся, что теперь Донъ-Кихоту и Санчо не улизнуть, какъ въ прошлый разъ, ничего не заплативши, что не спасутъ ихъ теперь никакія привилегіи рыцарства, и они заплатятъ за все, даже за заплатки и сшивку козлиной кожи. Священникъ между тѣмъ держалъ за руки Донъ-Кихота, и рыцарь, считая битву конченной и воображая, что онъ стоитъ передъ принцессой Миномикомъ, сказалъ священнику, опустившись передъ нимъ на колѣни: «прекрасная, державная дама, теперь вы можете безопасно проводить вашу жизнь, не страшась никакого чудовища; я же, съ своей стороны, освобожденъ отъ даннаго вамъ слова, потому что при помощи Божіей и той, кѣмъ я живу и дышу, я такъ счастливо окончилъ ваше дѣло.»
— Что? не моя правда, воскликнулъ Санчо, услышавъ слова своего господина; пьянъ я былъ, что ли? продолжалъ онъ, скажите на милость, развѣ не убилъ господинъ мой великана? Дѣло сдѣлано, и графство теперь у меня въ карманѣ.
Нельзя было не разсмѣяться, глядя на эту безумствовавшую пару: господина и слугу. И дѣйствительно всѣ хохотали до слезъ, кромѣ хозяина, посылавшаго себя во всѣмъ чертямъ. Наконецъ священникъ, цирюльникъ и Карденіо уложили, хотя и не безъ труда Донъ-Кихота въ постель, и рыцарь тотчасъ же уснулъ, какъ человѣкъ, окончившій тяжелый трудъ. Оставивъ его въ покоѣ, друзья наши сошли въ низъ и принялись утѣшать Санчо, приходившаго въ отчаяніе оттого, что не могъ онъ отыскать головы великана. Но не такъ-то легко было утѣшать хозяина, огорченнаго внезапной потерей своего вина. Хозяйка тоже кричала, подкрѣпляя слова свои разными жестами: «въ недобрый часъ попалъ сюда этотъ господинъ, обходящійся мнѣ такъ дорого. Прошлый разъ уѣхалъ онъ, ничего не заплативши за ночлегъ, ужинъ, постель, овесъ и сѣно, отговариваясь тѣмъ, что онъ какой-то рыцарь, искатель приключеній, да пошлетъ ему Господь и всѣмъ искателямъ приключеній на свѣтѣ какое-нибудь проклятое приключеніе, — который не можетъ и не долженъ платить, потому что такъ это написано въ какихъ~то рыцарскихъ законахъ. Потомъ изъ-за него явился сюда этотъ другой господинъ, который взялъ мой хвостъ и возвратилъ мнѣ только половину его, да и то какую-то ощипанную, совсѣмъ не годнугю теперь для моего мужа; и вотъ сегодня опять разливаетъ этотъ рыцарь мое вино и разрѣзаетъ мѣха. О, зачѣмъ не течетъ такъ кровь его передъ моими глазами. Но клянусь костьми отца моего и вѣчной памятью бабушки, пусть не надѣется онъ уѣхать теперь, не заплативши, до послѣдняго обола, за все, что онъ перепортилъ тутъ, или не буду я дочь моего отца; и станутъ звать меня не такъ, какъ зовутъ.» Отголоскомъ хозяйки служила добрая Мариторна; молчала только дочь хозяина, изподтишка улыбаясь. Священникъ утишилъ, наконецъ, эту бурю, пообѣщавши заплатить хозяевамъ за весь убытокъ, понесенный ими на винѣ и мѣхахъ, въ особенности же за хвостъ, изъ-за котораго хозяйка подняла такой шумъ. Доротея же утѣшила Санчо, сказавъ ему, что если господинъ его дѣйствительно обезглавилъ великана, то она дастъ ему самое лучшее графство въ своемъ царствѣ, какъ только вступитъ въ мирное обладаніе имъ. Это успокоило Санчо, умолявшаго принцессу повѣрить ему, что онъ видѣлъ собственными глазами отсѣченную голову великана съ бородой, доходившей до поясницы, и если головы этой не нашли, то потому, что въ этомъ домѣ все очаровано, въ чемъ убѣдился онъ на самомъ себѣ, въ тотъ разъ, когда ночевалъ здѣсь. Доротея сказала, что она вѣритъ всему, и просила Санчо успокоиться, обѣщая устроить все по его желанію.
Когда миръ былъ, къ общему удовольствію, возстановленъ наконецъ, священникъ, по просьбѣ Карденіо, Доротеи и всего общества, рѣшился дочитать немногое, оставшееся непрочтеннымъ изъ повѣсти.
«Увѣренный въ вѣрности своей жены, Ансельмъ наслаждался нѣкоторое время полнымъ спокойствіемъ и счастіемъ. Камилла съ умысломъ принимала Лотара съ недовольной миной, желая заставить Ансельма видѣть въ отношеніяхъ ея къ Лотару совершенно противное тому, что было въ дѣйствительности. Къ довершенію обмана, Лотаръ постоянно отказывался заходить болѣе къ Ансельму подъ предлогомъ, будто посѣщенія его непріятны Камиллѣ. Оставаясь, по прежнему, слѣпымъ, Ансельмъ и слушать не хотѣлъ Лотара, становясь, такимъ образомъ, на всѣ лады, орудіемъ своего безчестія въ то самое время, когда онъ видѣлъ себя на верху блаженства. Къ несчастію, Леонелла, въ порывѣ любовныхъ восторговъ, предавалась имъ ежедневно съ большимъ и большимъ увлеченіемъ, надѣясь на свою госпожу, закрывавшую глаза на всѣ ея продѣлки и даже помогавшую ей. Однажды ночью, Ансельмъ услышалъ шаги въ комнатѣ Леонеллы; желая узнать, кто это ходитъ, онъ хотѣлъ отворить дверь, но ее удерживали съ противной стороны. Разсерженный Ансельмъ рванулъ дверь и открылъ ее въ ту самую минуту, когда изъ комнаты Леонеллы выпрыгнулъ въ окно незнакомый мужчина. Ансельмъ бросился за нимъ, чтобы поймать, или по крайней мѣрѣ увидѣть его, но Леонелла загородила дорогу и, удерживая Ансельма, сказала ему: «успокойтесь, господинъ мой; ради Бога, не дѣлайте шуму, не преслѣдуйте этого человѣка, это такой близкій мнѣ человѣкъ… это мой мужъ.»
Раздосадованный Ансельмъ, конечно, не повѣрилъ словамъ Леонеллы и вынувъ кинжалъ грозилъ убить ее, если она не скажетъ сейчасъ же всей правды.
Не помня себя отъ страха, перепуганная Леонелла сказала ему: «не убивайте меня, я открою вамъ такія тайны, что вы и вообразить себѣ не можете.»
— Говори, сказалъ Ансельмъ, или ты умрешь.
— Теперь я такъ взволнована, что ничего не могу отвѣтить вамъ, проговорила Леонелла, но завтра я разскажу вамъ многое такое, что васъ удивитъ; на счетъ же этого господина, выскочившаго изъ окна, пожалуйста не безпокойтесь, это одинъ молодой человѣкъ, давшій слово жениться на мнѣ.
Слова эти успокоили Ансельма. Онъ согласился обождать того, что ему готовились разсказать про Камиллу; онъ такъ былъ увѣренъ въ ней. Несчастный мужъ вышелъ отъ Леонеллы, заперъ ее на ключь и объявилъ, что не выпуститъ ее, пока она не откроетъ всего, что обѣщала, и за тѣмъ поспѣшилъ передать Камиллѣ, что случилось съ ея горничной, обѣщавшей открыть ему на другой день важныя тайны. Къ чему говорить, ужаснуло ли Камиллу это извѣстіе? Ее до такой степени взволновала мысль, что Леонелла готова открыть измѣну ея Ансельму, что у нее не хватило даже силъ обождать и узнать справедливо ли ея подозрѣніе. И какъ только Ансельмъ заснулъ, она въ ту же минуту встала съ постели, собрала самыя драгоцѣнныя вещи свои, взяла нѣсколько денегъ и тайно отъ всѣхъ, покивувъ свой домъ, убѣжала въ Лотару, которому сказала все, что случилось въ эту ночь, умоляя скрыть ее гдѣ-нибудь, или убѣжать вмѣстѣ съ всю отъ ярости Ансельма. Нежданный визитъ Камиллы до того смутилъ Лотара, что онъ не зналъ даже, что отвѣтить ей, не только на что рѣшиться. Наконецъ онъ предложилъ Камиллѣ отвести ее въ монастырь, въ которомъ сестра его была настоятельницей. Камилла согласилась, и Лотаръ, со всею скоростью, которой требовали обстоятельства, отвезъ свою любовницу въ монастырь, а самъ, въ ту же ночь, тайно, покинулъ городъ.
На разсвѣтѣ, Ансельмъ, не замѣчая, что возлѣ него нѣтъ Камиллы, поспѣшно всталъ, желая поскорѣе узнать тайны, которыя обѣщала открыть ему Леонелла. Отворивъ ея комнату онъ, однако, не нашелъ тамъ своей горничной, и только связанныя у окна простыни указали ему путь, которымъ она ушла. Грустный пошелъ онъ сообщить эту новость Камиллѣ, но не находя нигдѣ и Камиллы, онъ совершенно растерялся. Напрасно спрашивалъ онъ прислугу, не видѣлъ ли это нибудь его жены; никто ничего не отвѣтилъ ему. А между тѣмъ, отыскивая Камиллу въ комнатахъ, онъ неожиданно увидѣлъ открытые сундуки, въ которыхъ не оказалось самыхъ дорогихъ вещей; тогда только открылась предъ нимъ ужасная истина.
Полуодѣтый, встревоженный, мрачный побѣжалъ онъ къ Лотару, но узнавши отъ его слугъ, что ночью, забравши всѣ деньги, Лотаръ покинулъ городъ, Ансельмъ готовъ былъ сойти съ ума, особенно же, когда, возвратившись домой, не засталъ тамъ никого; несчастнаго покинули всѣ его слуги. Онъ не зналъ что дѣлать, думать и говорить; и разсудокъ мало-по-малу оставлялъ его, когда въ одну минуту увидѣлъ онъ себя безъ жены, безъ друга, безъ прислуги, покинутый небомъ и землей, и въ довершенію всего обезчещеннымъ, потому что въ бѣгствѣ Камиллы онъ видѣлъ свою погибель. Пришедши немного въ себя, онъ рѣшился уѣхать въ деревню, къ своему другу, у котораго проводилъ нѣкогда время, и разсказать ему о своемъ страшномъ несчастіи. Заперевъ всѣ двери въ своемъ домѣ, онъ отправился, верхомъ, въ деревню, съ трудомъ переводя дыхаше. На половинѣ дороги, терзаемый безотрадными мыслями, онъ слѣзъ съ коня, привязалъ его въ дереву, и изнеможенный, съ тяжелымъ вздохомъ, упалъ на землю;— такъ, пролежалъ онъ до вечера. Въ это время, мимо его проѣхалъ, верхомъ, какой то незнакомый господинъ. Поздоровавшись съ нимъ, Ансельмъ спросилъ его: что новаго въ Флоренціи?
— Самыя странныя новости, отвѣчалъ незнакомецъ. Говорятъ, будто Лотаръ, этотъ искренній другъ богатаго Ансельма, живущаго возлѣ святого Іова, увезъ, сегодня ночью, жену своего друга, который также исчезъ изъ города. Это извѣстіе сообщила горничная Камиллы, пойманная губернаторомъ въ то время, когда она спускалась на простыняхъ изъ окна Ансельмова дома. Я не знаю всей этой исторіи, подробно, скажу вамъ только, что она поразила весь городъ, потому что ничего подобнаго нельзя было ожидать отъ дружбы Ансельма и Лотара, которыхъ называли не иначе, какъ двумя друзьями.
— А не знаете вы, куда уѣхали Лотаръ и Камилла? спросилъ Ансельмъ.
— Не могу вамъ этого сказать, отвѣтилъ флорентинецъ, знаю только, что губернаторъ употребилъ все стараніе открыть бѣглецовъ.
— Поѣзжайте съ Богомъ, милостивый государь, сказалъ Ансельмъ.
— А вы оставайтесь съ нимъ, отвѣтилъ незнакомецъ, пришпоривая своего коня.
При ужасномъ извѣстіи, сообщенномъ ему незнакомымъ флорентинцемъ, Ансельмъ готовъ былъ потерять не только разсудокъ, но даже жизнь. Онъ приподнялся съ земли и дотащился кое какъ до деревни своего друга, не знавшаго еще о несчастіи, постигшемъ Ансельма. Увидя его блѣднаго, дрожащаго и смятеннаго, другъ его подумалъ, что онъ опасно болѣнъ, тѣмъ болѣе, что Ансельмъ просилъ поскорѣе приготовить ему постель и дать чернила и бумаги. Просьбу его поторопились исполнить и оставили его одного въ комнатѣ, заперевъ въ ней, по его просьбѣ, двери. Увидя себя одного, томимый мыслью о постигшемъ его несчастіи и чувствуя смертельныя муки, раздиравшія его сердце, Ансельмъ понялъ, что жизнь его покидаетъ. Желая объяснить причину своей преждевременной смерти, онъ взялъ въ руки перо, но прежде, чѣмъ успѣлъ докончить письмо, у него занялось дыханіе, и онъ испустилъ духъ подъ тяжестью горя, причиненнаго ему его безразсуднымъ любопытствомъ.
На другой день, видя, что уже довольно поздно, а Ансельма между тѣмъ не слышно, хозяинъ дома вошелъ въ комнату Ансёльма, чтобы спросить о здоровьи, и нашелъ его, лежащимъ недвижимо. Половина тѣла его лежала на кровати, другая на письменномъ столѣ; въ рукахъ онъ держалъ еще перо, которымъ писалъ наканунѣ, и возлѣ лежалъ листъ бумаги. Приблизясь къ Ансельму, хозяинъ навалъ его по имени, и, не получая отвѣта, взялъ его за руку, но она была холодна; тогда другъ его понялъ, что Ансельмъ умеръ. Пораженный и опечаленный онъ кликнулъ своихъ слугъ — быть свидѣтелями этого роковаго событія, потомъ взялъ бумагу, написанную, какъ видно было, рукой Ансельма, и прочелъ эти немногія слова: «Безразсудное желаніе лишаетъ меня жизни. Если извѣстіе о моей смерти дойдетъ до Камиллы, пусть она знаетъ, что я ее простилъ; она не призвана была творить чудесъ, а я не въ правѣ былъ требовать ихъ отъ нее. Виновный самъ въ своемъ позорѣ, я былъ бы несправедливъ, если бы….» Больше написать онъ былъ не въ силахъ; жизнь, какъ видно, отлетѣла отъ него въ ту минуту, когда онъ написалъ послѣднее слово. На другой день увѣдомили родныхъ Ансельма о его смерти; они знали уже о постигшемъ его несчастіи, знали монастырь, въ которомъ Камилла готовилась отправиться вслѣдъ за Ансельмомъ въ неизбѣжный путь, не вслѣдствіе извѣстія о смерти ея мужа, а вслѣдствіе дурныхъ вѣстей, полученныхъ объ отсутствующемъ его другѣ. Говорятъ, что оставшись вдовой, она не хотѣла покидать монастыря, но не хотѣла и отказаться отъ свѣта, пока не узнала о послѣдовавшей вскорѣ смерти Лотара въ битвѣ Лотрека съ великимъ капитаномъ, на неаполитанской землѣ, куда бѣжалъ поздно раскаявшійся другъ. Получивъ это извѣстіе, Камилла скрылась на вѣки за монастырскими стѣнами и вскорѣ умерла въ раскаяніи и слезахъ. Такъ трагически кончилось для трехъ лицъ безумно сдѣланное начало.
— Повѣсть эта не дурна, сказалъ священникъ, но только я не могу повѣрить, чтобы подобное происшествіе случилось въ дѣйствительности. Если это вымыселъ, то онъ плохо задуманъ; — нельзя вообразить себѣ мужа, готоваго рѣшиться на такое безумное испытаніе, на какое рѣшился Ансельмъ. Между любовниками могло бы еще устроиться что-нибудь подобное, но между мужемъ и женою — никогда. Разсказана же эта повѣсть не дурно.