Глава ХХХІ
Санчо не чувствовалъ себя отъ радости, видя вниманіе къ себѣ герцогини и надѣясь найти въ замкѣ ея тоже, что у донъ-Діего и Василія. Любя вкусно поѣсть и мягко поспать, онъ ловко умѣлъ схватывать всякій представлявшійся къ тому случай. Исторія передаетъ намъ, что подъѣзжая въ своему увеселительному заику, герцогъ, опередивъ гостей, поспѣшилъ сдѣлать въ замкѣ нужныя распоряженія въ пріему Донъ-Кихота; и когда послѣдній подъѣхалъ съ герцогиней въ воротамъ замка, ихъ встрѣтили два конюха въ кармазинныхъ атласныхъ платьяхъ. Взявъ рыцаря подъ руки они подняли его съ сѣдла и предложили ему помочь герцогинѣ сойти съ ея коня. Донъ-Кихотъ въ ту же минуту поспѣшилъ къ герцогинѣ, но послѣ долгаго упрашиваніи съ одной и отказа съ другой стороны, сіятельная дама настояла на томъ, чтобы ей помогъ сойти съ коня мужъ ея, считая себя недостойной обременить славнаго рыцаря такой безполезной тягостью, какъ она. Слѣзши съ коней, хозяева и гости вошли въ большой, передній дворъ замка герцога, гдѣ двѣ прелестныя камеристки накинули Донъ-Кихоту на плечи дорогую, багряную эпанчу. Въ ту же минуту галлереи наполнились слугами, привѣтствовавшими прибытіе въ замовъ рыцаря. «Привѣтствуемъ прибытіе цвѣта странствующаго рыцарства», восклицали они, обливая Донъ-Кихота и хозяевъ замка дорогими духами. Видя, что его принимаютъ въ замкѣ герцога совершенно такъ, какъ принимали въ рыцарскихъ книгахъ рыцарей временъ минувшихъ, восхищенный Донъ-Кихотъ впервые кажется почувствовалъ себя истиннымъ, а не воображаемымъ странствующимъ рыцаремъ. Санчо же какъ будто приросъ къ юбкамъ герцогини и вошелъ вмѣстѣ съ нею въ замокъ. Совѣсть однако скоро напомнила ему о покинутомъ имъ ослѣ, и оруженосецъ, замѣтивъ вблизи какую-то почтенную дуэнью, сказалъ ей: «сударыня, госпожа Гонзалесъ, или позвольте узнать, какъ зовутъ вашу милость»?
— Зовутъ меня донна Родригезъ де Гріальва, отвѣчала дуэнья: что тебѣ угодно, братецъ?
— Мнѣ бы угодно было, сказалъ Санчо, чтобы вы потрудились выйти на дворъ, такъ стоитъ мой оселъ, такъ вы ужъ распорядитесь. пожалуйста, чтобы этого самаго осла отвели въ конюшню. Нужно вамъ только сказать, что онъ немного трусливъ, и если увидитъ себя одного, то я право не знаю, что станется съ нимъ бѣднымъ.
— Если господинъ твой такой же невѣжа, какъ ты, отвѣтила оскорбленная дуэнья, то нечего сказать, славную мы сдѣлали находку. Отвяжись, сударь ты мой, отъ меня, продолжала она, ступай самъ въ своему ослу, а мы не для ословъ твоихъ поставлены здѣсь; въ недобрый видно часъ занесло васъ сюда.
— Странно, сказалъ Санчо, господинъ мой, который, можно сказать, собаку съѣлъ на разныхъ исторіяхъ, самъ мнѣ разсказывалъ, что когда Ланцелотъ возвратился изъ Британіи, тогда дамы заботились о немъ самомъ, а дуэньи о его конѣ, я же право не промѣняю своего осла ни на какого Ланцелотова коня.
— Если ты, любезный, родился ужъ такимъ шутомъ, сказала дуэнья, то прибереги свои шуточки на другой случай, для другихъ людей, которымъ эти шутки придутся по вкусу; они и наградятъ тебя за нихъ: отъ меня же кромѣ фиги ничего ты не дождешься.
— Спасибо и за то, молвилъ Санчо; фига ваша должно быть спѣлая, преспѣлая, если только ровесница вашей милости.
— Плутовское отродье! воскликнула разъяренная дуэнья; если я стара, въ этомъ я дамъ отчетъ Богу, а не тебѣ, грубіянъ, негодяй. Говоря это дуэнья такъ возвысила голосъ, что ее услышала герцогиня и спросила, что съ нею? «А то, отвѣтила дуэнья, что этотъ молодецъ отправляетъ меня съ своимъ осломъ въ конюшню, разсказывая про какого-то Ланцелота, которому будто служили дамы, а о коняхъ его заботились дуэньи; да въ добавокъ въ этому обругалъ меня еще старухой.»
— Вотъ это обидно, сказала герцогиня; берегись, милый Санчо, продолжала она, обратясь къ оруженосцу, донна Родригесъ совсѣмъ не такъ стара, какъ тебѣ кажется, и головныя накладки свои носитъ вовсе не вслѣдствіе старости, а какъ старшая здѣсь и, если хочешь, по обычаю.
— Да клянусь Богомъ, отвѣтилъ Санчо, я говорилъ имъ вовсе не съ тѣмъ, чтобы обидѣть ихъ, а потому, что очень люблю своего осла, и мнѣ казалось, что трудно будетъ поручить его болѣе милостивой и сострадательной особѣ, чѣмъ госпожа донна-Родригезъ.
Донъ-Кихотъ недовольнымъ голосомъ прервалъ своего оруженосца: «Санчо, подумай, прилично-ли говорить здѣсь подобныя вещи?»
— О своихъ нуждахъ каждому прилично говорить вездѣ, если это нужно, отвѣтилъ Санчо; я вспомнилъ о моемъ ослѣ здѣсь, и говорю о немъ здѣсь, а еслибъ вспомнилъ въ конюшнѣ, то сказалъ бы тамъ.
— Санчо совершенно правъ, замѣтилъ герцогъ, и возражать ему я нахожу рѣшительно невозможнымъ. Прошу его только не безпокоиться о своемъ ослѣ, о немъ будутъ заботиться, какъ о самомъ Санчо.
Во время этого разговора, забавлявшаго всѣхъ, кромѣ Донъ-Кихота, хозяева съ гостями сошли внизъ и попросили рыцаря въ великолѣпную залу, обитую штофомъ и парчей, гдѣ шесть очаровательныхъ дѣвушекъ, хорошо наученныхъ герцогомъ, что дѣлать и какъ держать себя съ Донъ-Кихотомъ, принялись снимать съ него оружіе, какъ съ дѣйствительнаго странствующаго рыцаря.
Скинувъ оружіе и оставшись въ своемъ замшевомъ камзолѣ и узкихъ штанахъ, блѣдный, худой, съ впалыми, какъ будто уходившими въ ротъ, щеками и выдающимися скулами, Донъ-Кихотъ представлялъ собою такую смѣшную фигуру, что еслибъ прислуживавшія ему красавицы не удерживали себя всѣми силами, какъ это имъ строго за строго приказано было, то онѣ, кажется, умерли бы со смѣху. Камеристки просили его раздѣваться безъ церемоніи и позволить имъ надѣть на него рубаху, но рыцарь ни за что не согласился на это, говоря, что странствующимъ рыцарямъ приличіе столько же знакомо, какъ и храбрость. Онъ попросилъ передать рубаху Санчо и, запершись съ своимъ оруженосцемъ въ великолѣпной задѣ, въ которой стояла не менѣе великолѣпная кровать, докончилъ свой туалетъ.
— Неисправимый шутъ и дуракъ! сказалъ Донъ-Кихотъ Санчо, оставшись наединѣ съ нимъ, не стыдно тебѣ было обидѣть такую почтенную дуэнью? И нашелъ ты время вспомнить о своемъ ослѣ. Гдѣ видѣлъ ты герцоговъ, которые забыли бы о твоемъ ослѣ, принявши такъ ласково и радушно тебя самого. Ради Бога, исправься, Санчо. Не показывай на каждомъ шагу изъ какого грубаго матеріала ты созданъ. Подумай о томъ, что господина уважаютъ тѣмъ болѣе, чѣмъ почтеннѣе слуги его, и что однимъ изъ лучшихъ преимуществъ высокихъ особъ должно признать то, что они могутъ имѣть у себя въ услуженіи такихъ достойныхъ людей, какъ онѣ сами. И что, наконецъ, подумаютъ обо мнѣ, видя какого я держу при себѣ оруженосца? Санчо, повторяю тебѣ: бѣги этихъ опасностей, обходи эти подводные камни; пойми, что тотъ, кто не скажетъ ни одного слова просто, безъ разныхъ прибаутокъ и шуточекъ, становится, наконецъ, жалкимъ шутомъ и падаетъ при первомъ порядочномъ толчкѣ. Не давай воли языку: и прежде, чѣмъ скажешь что-нибудь, обдумай и передумай каждое слово; не забывай, наконецъ, что мы попали въ такое мѣсто, откуда, при помощи Божіей и моего мужества, мы должны выѣхать съ богатствомъ, счастіемъ и славой.
Санчо далъ слово своему господину зашить себѣ ротъ или откусить языкъ, прежде чѣмъ сказать необдуманно и невпопадъ. «Не безпокойтесь теперь обо мнѣ«, сказалъ онъ Донъ-Кихоту, «и вѣрьте, языкъ мой никогда не выдастъ насъ».
Донъ-Кихотъ между тѣмъ одѣлся, опоясалъ себя мечомъ, накинулъ на плечи багряную епанчу, надѣлъ на голову шапочку, поднесенную ему камеристками герцога, и въ такомъ костюмѣ вошелъ въ парадную залу, гдѣ его ожидали выстроенныя съ двухъ сторонъ — по ровну съ той и другой — знакомыя ему красавицы, съ флаконами ароматной воды, которую онѣ вылили рыцарю, съ поклонами и разными церемоніями, на руки. Вскорѣ послѣ того въ залу вошли двѣнадцать пажей, и шедшій впереди ихъ метръ-д'отель пригласилъ Донъ-Кихота пожаловать въ столовую. окруженный этой блестящей свитой, рыцарь отправился въ столовую, гдѣ ожидалъ его великолѣпно убранный столъ съ четырьмя кувертами.
У дверей залы рыцаря встрѣтили герцогъ и герцогиня вмѣстѣ съ какой-то важной и строгой духовной особой изъ тѣхъ, которые управляютъ замками знатныхъ богачей; изъ тѣхъ, которые, происходя не изъ знати, не могутъ, конечно, учить знать, какъ ей держать себя съ достоинствомъ, соотвѣтственнымъ ея званію; изъ тѣхъ, которые величіе великихъ измѣряютъ своимъ маленькимъ умомъ; изъ тѣхъ, наконецъ, которые, властвуя надъ умами знатныхъ и богатыхъ людей и желая научить ихъ быть щедрыми, дѣлаютъ изъ нихъ тщеславныхъ скрягъ. Къ этому-то разряду людей принадлежала духовная особа, вышедшая вмѣстѣ съ хозяевами замка встрѣтить Донъ-Кихота. Гость и хозяева обмѣнялись тысячью взаимныхъ любезностей, послѣ чего Донъ-Кихоту предложили занять почетное мѣсто на верхнемъ концѣ стола; рыцарь долго не соглашался на это, но принужденъ былъ уступить, наконецъ, настойчивымъ убѣжденіяхъ хозяевъ. Духовная особа помѣстилась противъ рыцаря, а герцогъ и герцогиня по сторонамъ его. Санчо глазамъ не вѣрилъ, видя съ какимъ почетомъ принимаютъ его господина герцогъ и герцогиня, и когда начались церемоніи упрашиванія Донъ-Кихота занять за столомъ почетное мѣсто, онъ не выдержалъ и сказалъ: «если ваша свѣтлость позволите мнѣ открыть ротъ, я разскажу вамъ одну случившуюся въ нашей деревнѣ исторію, по поводу мѣстъ за столомъ».
Не успѣлъ Санчо заговорить, вамъ Донъ-Кихотъ затрясся всѣмъ тѣломъ, увѣренный, что оруженосецъ его окажетъ какую нибудь пошлость. Санчо понялъ его и поспѣшилъ отвѣтить: «не бойтесь, ваша милость, я не забудусь и не скажу ничего, что не было бы теперь какъ разъ въ пору. Я не позабылъ вашихъ недавнихъ совѣтовъ на счетъ того, что и когда слѣдуетъ говорить.
— Ничего я этого не помню, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; говори, что хочешь, но только, ради Бога, скорѣй.
— Я скажу сущую правду, сказалъ Санчо, и господинъ мой, Донъ-Кихотъ, не допуститъ меня солгать.
— Мнѣ что за дѣло? сказалъ Донъ-Кихотъ; лги сколько тебѣ угодно, но только подумай о томъ, что ты намѣренъ сказать.
— Я ужъ столько думалъ и передумалъ объ этомъ, отвѣчалъ Санчо, что могу смѣло сказать теперь, что тотъ, кто намѣренъ зазвонить въ колоколъ, находится за хорошимъ укрытіемъ, какъ это вы сейчасъ увидите.
— Вы хорошо бы сдѣлали ваша свѣтлость, сказалъ Донъ-Кихотъ хозяевамъ, еслибъ прогнали этого неуча; онъ наговоритъ сейчасъ тысячу глупостей.
— Клянусь жизнью герцога, возразила герцогиня, Санчо не отойдетъ отъ меня ни на шагъ. Онъ мнѣ очень нравится, потому что онъ очень уменъ.
— И да будетъ умна вся жизнь вашей свѣтлости, воскликнулъ Санчо, за хорошее мнѣніе обо мнѣ, хотя я и не достоинъ его. Но вотъ исторія, которую я собирался разсказать. Случилось какъ-то, что одинъ почтенный и богатый гидальго, изъ одного села со мной, происходившій отъ Аломоза Медина дель Кампо, женатаго на доннѣ Менціи Канонесъ, дочери Алонзо Миранона, рыцаря ордена святаго Іакова, утонувшаго возлѣ Геррадурскаго острова, и изъ-за котораго нѣсколько лѣтъ тому назадъ поднялась такая страшная ссора въ деревнѣ, гдѣ, если я не ошибаюсь, живетъ господинъ мой Донъ-Кихотъ, и гдѣ раненъ былъ Томазилло, сынъ маршала Бальбостро… что, не правда ли все это? господинъ мой, сказалъ Санчо, обращаясь къ Донъ-Кихоту. Подтвердите это, повалявшись вашей жизнью, чтобы ихъ свѣтлости не приняли меня за лгуна и пустомелю.
— До сихъ поръ я вижу въ тебѣ большаго пустомелю, чѣмъ лгуна, отозвалась духовная особа, что будетъ дальше, не знаю.
— Ты призвалъ столькихъ людей въ свидѣтели, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ своему оруженосцу, и столько назвалъ ты именъ, что поневолѣ нужно вѣрить тебѣ. Но продолжай и только сократи свою исторію, потому что, судя по началу, ты не кончишь ее и въ два дня.
— Нѣтъ, нѣтъ, пожалуйста безъ совращеній, воскликнула герцогиня; разсказывай Санчо, какъ знаешь, говори хоть шесть дней; эти шесть дней я буду считать лучшими въ моей жизни.
— Такъ вотъ, господа мои, продолжалъ Санчо, этотъ славный гидальго, котораго я знаю какъ свои пять пальцевъ, потому что отъ моего дома до его дома не дальше пистолетнаго выстрѣла, пригласилъ въ себѣ какъ то на обѣдъ одного бѣднаго, но честнаго крестьянина.
— Любезный! право ты собираешься не кончить своей исторіи и въ будущей жизни, воскликнула духовная особа.
— Не безпокойтесь, я кончу ее и на половинѣ нынѣшней, если Богу будетъ угодно, отвѣчалъ Санчо. Такъ вотъ этотъ самый крестьянинъ, продолжалъ онъ, о которомъ я вамъ сказалъ, пришелъ въ тому самому гидальго, который его пригласилъ, да упокоитъ Господь его душу, потому что онъ умеръ ужъ и, какъ говорятъ, смертью ангельской, но я не былъ при кончинѣ его, потому что находился тогда на жатвѣ въ Темблекѣ.
— Ради Бога, любезный, воскликнула опять духовная особа, вернись скорѣе изъ Темблека и не хорони твоего гидальго, если не хочешь похоронить вмѣстѣ съ нимъ насъ всѣхъ.
— Когда они готовы были уже сѣсть за столъ, продолжалъ Санчо, право, мнѣ кажется, будто я ихъ вижу еще передъ собою, даже лучше, чѣмъ прежде… Герцога и герцогиню чрезвычайно смѣшьило нетерпѣніе и неудовольствіе, обнаруживаемое духовной особой каждый разъ, когда Санчо прерывалъ свой разсказъ не идущими къ дѣлу вставками и ссылками, между тѣмъ какъ Донъ-Кихотъ весь горѣлъ отъ дурно скрываемой злобы и досады. — Да, такъ обоимъ, продолжалъ Санчо, слѣдовало сѣсть за столъ, но только крестьянинъ упрямился и упрашивалъ гидальго сѣсть на первомъ мѣстѣ, а гидальго хотѣлъ, чтобы на этомъ мѣстѣ сѣлъ крестьянинъ, потому что гидальго у себя дома, говорилъ онъ, можетъ распоряжаться, какъ ему угодно. Но крестьянинъ, считавшій себя вѣжливымъ и хорошо воспитаннымъ, ни за что не соглашался уступить до тѣхъ поръ, пока гидальго не взялъ его, наконецъ, за плечи и не посадилъ насильно за первое мѣсто. «Садись, мужланъ», сказалъ онъ ему, «и знай, что гдѣ бы я ни сѣлъ съ тобой, я вездѣ и всегда буду сидѣть на первомъ мѣстѣ. Вотъ моя исторія; кажись, она пришлась кстати теперь».
Донъ-Кихотъ покраснѣлъ, поблѣднѣлъ, принялъ всевозможные цвѣта, которые при его смуглости разрисовывали лицо его, какъ яшму. Герцогъ же и герцогиня, понявшіе злой намекъ Санчо, удержались отъ смѣху, чтобы окончательно не разсердить Донъ-Кихота. Желая какъ-нибудь замять разговоръ и не дать новаго повода Санчо сказать какую-нибудь глупость, герцогиня спросила рыцаря, какія извѣстія имѣетъ онъ отъ Дульцинеи и послалъ ли онъ ей въ послѣднее время въ подарокъ какого-нибудь великана или волшебника?
— Герцогиня, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, хотя несчастія мои имѣли начало, онѣ тѣмъ не менѣе не будутъ имѣть конца. Я побѣждалъ великановъ, посылалъ моей дамѣ волшебниковъ и измѣнниковъ, но какъ и гдѣ имъ найти ее, когда она очарована теперь и обращена въ отвратительнѣйшую мужичку, какую только можно представить себѣ.
— Ничего не понимаю, вмѣшался Санчо; мнѣ госпожа Дульцінея показалась восхитительнѣйшимъ созданіемъ въ мірѣ, по крайней мѣрѣ по легкости, съ какою она прыгаетъ; въ этомъ она не уступитъ любому канатному плясуну. Клянусь Богомъ, ваша свѣтлость, она какъ вотъ вспрыгиваетъ съ земли на коня.
— А ты, Санчо, видѣлъ ее очарованной? спросилъ герцогъ.
— Кому же и видѣть было, какъ не мнѣ? отвѣчалъ Санчо; да! кто распустилъ всю эту исторію объ ея очарованіи, если не я. Клянусь Богомъ, она такъ же очарована, какъ мой оселъ.
Духовная особа, услышавъ о великанахъ, волшебникахъ, очарованіяхъ, не сомнѣвалась болѣе, что гость герцога никто иной, какъ Донъ-Кихотъ Ламанчскій, похожденія котораго герцогъ читалъ съ такимъ удовольствіемъ, за что не разъ упрекала его эта самая духовная особа, говоря, что безумно читать разсказы о безумствахъ. Убѣдившись окончательно, что передъ нею находится знаменитый рыцарь, духовная особа не выдержала и гнѣвно сказала герцогу: «ваша свѣтлость, милостивый господинъ мой! вамъ прійдется отдать отчетъ Богу въ томъ, что дѣлаетъ этотъ несчастный господинъ. Этотъ Донъ-Кихотъ, или донъ-глупецъ, или какъ бы онъ не назывался, я полагаю, вовсе не такой безумецъ, какимъ угодно дѣлать его вашей свѣтлости, доставляя ему поводъ городить всевозможную чушь, которой набита его голова». Съ послѣднимъ словомъ, обратясь въ Донъ-Кихоту, онъ сказалъ ему: «а вы голова на выворотъ, кто вбилъ вамъ въ нее такую сумазбродную мысль, будто вы побѣждаете великановъ и берете въ плѣнъ волшебниковъ? Полноте народъ смѣшить, поѣзжайте домой, воспитывайте дѣтей, если вы имѣете ихъ, занимайтесь хозяйствомъ и перестаньте бродяжничать по свѣту на смѣхъ курамъ и на потѣху всѣмъ знающимъ и незнающимъ васъ. Гдѣ вы нашли въ наше время странствующихъ рыцарей? Гдѣ нашли вы въ Испаніи великановъ и въ Ламанчѣ волшебниковъ? Гдѣ понаходили вы очарованныхъ Дульциней и всю эту гиль, которую разсказываютъ про васъ».
Молча и внимательно выслушалъ Донъ-Кихотъ все, что говорила ему духовная особа, безъ всякаго уваженія въ сіятельнымъ хозяевамъ, и когда она изволила замолчать, рыцарь поднялся съ своего мѣста и съ негодованіемъ воскликнулъ……. но отвѣтъ его заслуживаетъ быть переданнымъ въ особой главѣ.