Глава LIX
Въ чистомъ, прозрачномъ ручьѣ, протекавшемъ въ тѣни густо насаженныхъ деревьевъ, обрѣли Донъ-Кихотъ и Санчо лекарство отъ пыли, которой покрыли ихъ невѣжливые быки. Пустивъ пастись Россинанта и осла безъ сбруи и узды, господинъ и слуга сѣли на берегу ручья. Донъ-Кихотъ выполоскалъ ротъ, умылъ лицо и возстановилъ такимъ образомъ упадшую энергію своего духа. Санчо же обратился въ котомкѣ и досталъ оттуда то, что онъ называлъ своей провизіей. Опечаленный рыцарь ничего не ѣлъ, а Санчо изъ вѣжливости не смѣлъ дотронуться до разложенныхъ передъ нимъ яствъ, прежде чѣмъ отвѣдаетъ ихъ Донъ-Кихотъ. Видя однако, что Донъ-Кихотъ, погруженный въ свои размышленія, молчалъ, забывая о пищѣ и о всякихъ жизненныхъ потребностяхъ, Санчо принялся набивать желудокъ свой хлѣбомъ и сыромъ; лежавшими у него подъ рукой.
– Ѣшь, другъ Санчо, сказалъ ему Донъ-Кихотъ; поддерживай свою жизнь; тебѣ это нужнѣе, чѣмъ мнѣ, и допусти меня умереть подъ тяжестью моихъ размышленій, подъ ударами моей несчастной судьбы. Я рожденъ жить — умирая, а ты — умереть съ кусомъ хлѣба во рту, и чтобы ты убѣдился въ этомъ, взгляни на меня въ моей напечатанной исторіи, взгляни на меня прославленнаго въ битвахъ, мягкаго и предупредительнаго въ моихъ дѣйствіяхъ, уважаемаго великими міра сего, искушаемаго красавицами, и вотъ теперь, когда я ожидалъ получить наконецъ пальмовый вѣнецъ, заслуженный моими подвигами и мужествомъ, я вижу себя истоптаннымъ и измятымъ ногами нечистыхъ животныхъ, О, при этой мысли я скрежещу зубами и, презрѣвая пищей, желалъ бы умереть съ голоду, — этой ужаснѣйшей изъ смертей.
Набивая себѣ ротъ и двигая съ невообразимой скоростью челюстями Санчо отвѣтилъ: «вы значитъ несогласны, ваша милость, съ этой пословицей: «околѣвай курица, но только сытой». Что до меня, то я вовсе не думаю убивать себя, а какъ кожевникъ стану тянуть кожу зубами, пока не сдѣлаю того, что мнѣ нужно; то есть, кушая, буду тянуть эту жизнь, пока она не достигнетъ поставленнаго ей небомъ предѣла. Нѣтъ ничего глупѣе, какъ отчаяваться, подобно вашей милости. Закусивши въ плотную, да потомъ всхрапнувши на этомъ зеленомъ лугу, вы, вѣрьте мнѣ, ваша милость, встанете совсѣмъ другимъ человѣкомъ.
Донъ-Кихотъ послушалъ Санчо, находя, что онъ совѣтовалъ ему скорѣе какъ мудрецъ, чѣмъ какъ глупецъ.
— Если-бы ты захотѣлъ, другъ мой, сдѣлать для меня то, что я попрошу тебя, сказалъ онъ своему оруженосцу, ты бъ облегчилъ мои страданія и я обрадовался и успокоился бы скорѣе и плотнѣе. Санчо, тѣмъ времененъ какъ я буду спать, отойди въ сторону и дай себѣ по голому тѣлу триста или четыреста ударовъ Россинантовскими возжами въ счетъ трехъ тысячъ трехсотъ, назначенныхъ для разочарованія Дульцинеи. Стыдно же, въ самомъ дѣлѣ, оставлять эту даму очарованной по твоей нерадивости.
— Многое можно сказать на это, отвѣтилъ Санчо; теперь лучше заснемъ, а тамъ Богъ скажетъ, что дѣлать намъ? Хладнокровно отхлестать себя по голодному, измученному тѣлу это, ваша милость, очень тяжело. Пусть госпожа Дульцинея подождетъ; и когда она наименьше будетъ думать, она увидитъ меня исколотаго ударами, какъ рѣшето; до смерти же все живетъ на свѣтѣ; этимъ я хочу сказать, что я живу еще и при жизни намѣренъ исполнить то, что обѣщалъ.
Поблагодаривъ Санчо за его доброе намѣреніе, Донъ-Кихотъ закусилъ — немного, а Санчо — много; послѣ чего наши искатели приключеній легли и заснули, оставивъ двухъ нераздѣльныхъ друзей Россинанта и осла свободно пастись на тучномъ лугу. Рыцарь и его оруженосецъ проснулись довольно поздно, сели верхомъ и пустились въ путь, торопясь поспѣть въ какую-нибудь корчму; — они нашли ее, однако, не ранѣе, какъ проѣхавши съ милю. Въ корчмѣ, которую Донъ-Кихотъ принялъ, противъ своего обыкновенія, за корчму, а не за замокъ, наши искатели приключеній спросили хозяина есть-ли у него помѣщеніе. Хозяинъ сказалъ, что есть такое спокойное и удобное, лучше какого не найти и въ Сарагоссѣ, послѣ чего Санчо отнесъ сначала свои пожитки въ указанную ему комнату, ключь отъ которой далъ ему хозяинъ, и отведши затѣмъ осла и Россинанта въ конюшню, засыпавъ имъ корму и поблагодаривъ Бога за то, что господинъ его принялъ эту корчму не за замокъ, отправился за приказаніями къ Донъ-Кихоту, усѣвшемуся на скамьѣ.
Между тѣмъ наступило время ужинать, и Санчо спросилъ хозяина, что дастъ онъ имъ закусить?
— Все, что угодно, сказалъ хозяинъ; воздушныя птицы, земныя животныя, морскія рыбы — всего у меня вдоволь.
— Не нужно такъ много, сказалъ Санчо, пары жареныхъ цыплятъ съ насъ будетъ довольно; господинъ мой кушаетъ немного, да и я не особенный обжора.
— Цыплятъ нѣтъ, сказалъ хозяинъ, потому что иного здѣсь коршуновъ.
— Ну такъ зажарьте курицу, но только понѣжнѣе.
— Курицу! пробормоталъ хозяинъ, я вчера послалъ штукъ пятьдесятъ курицъ для продажи въ городъ, но кромѣ курицы, приказывайте, что вамъ угодно.
— Въ такомъ случаѣ за теленкомъ или козленкомъ дѣло вѣрно не станетъ.
— Теперь вся провизія у меня вышла и нѣтъ ни теленка, ни козленка, сказалъ хозяинъ, но на будущей недѣлѣ всего будетъ вдоволь.
— Будьте здоровы, сказалъ Санчо; но готовъ биться объ закладъ, что сала и яйцъ найдется у васъ вдоволь.
— Гости мои не могутъ, кажись, пожаловаться на память, отвѣтилъ хозяинъ. Я говорю, что у меня нѣтъ ни куръ, ни цыплятъ, а они просятъ яицъ. Спрашивайте, ради Бога, чего-нибудь другаго, и отстаньте отъ меня съ вашими курами.
— Полноте шутить, воскликнулъ Санчо; говорите, что у васъ есть и довольно переливать изъ пустаго въ порожнее.
— Есть у меня воловьи или телячьи ноги, сказалъ хозяинъ, похожія немного на бараньи, приготовленныя съ лукомъ, чеснокомъ и салонъ: варясь въ печи онѣ сами просятъ скушать ихъ.
— Давайте ихъ всѣхъ сюда, воскликнулъ Санчо; я заплачу за нихъ лучше всякаго другаго: — это блюдо самое по мнѣ; и все равно воловьи или телячьи эти ноги, лишь бы онѣ были ноги.
— Я оставлю ихъ для васъ однихъ, сказалъ хозяинъ, къ тому же здѣсь находятся теперь все люди порядочные, которые возятъ съ собою провизію, кухню и поваровъ.
— Ужь не знаю, есть ли кто порядочнѣе моего господина, отвѣтилъ Санчо, но его званіе не позволяетъ ему возить съ собою корзинъ съ провизіей и винами. Мы располагаемся съ нимъ среди луговъ и закусываемъ жолудями и ягодами.
Такого-то рода разговоръ велъ Санчо съ хозяиномъ, и когда послѣдній спросилъ оруженосца, это такой его господинъ? Санчо ничего не отвѣтилъ на это. Между тѣмъ къ ужину Донъ-Кихотъ вошелъ въ свою комнату, хозяинъ принесъ бараньи ноги, и рыцарь сѣлъ за столъ.
Скоро въ сосѣдней комнатѣ, отдѣленной отъ комнаты Донъ-Кихота только легкой перегородкой, рыцарь услышалъ что этого говоритъ.
— Донъ Іеронимъ, заклинаю васъ жизнью, прочтите, въ ожиданіи ужина, другую главу второй части Донъ-Кихота Ламанчскаго[19]. Услышавъ свое имя, Донъ-Кихотъ приподнялся со стула, и, весь обратившись въ слухъ, сталъ слушать, что говорятъ про него.
— Донъ-Жуанъ, отвѣтилъ донъ Іеронинъ, къ чему читать эти глупости? Кто прочелъ первую часть Донъ-Кихота, тотъ не можетъ читать этой второй.
— И однако, сказалъ Донъ-Жуанъ; намъ все таки не мѣшало бы прочесть ее; нѣтъ такой дурной книги, въ которой не было бы чего-нибудь хорошаго. Одно мнѣ не нравится въ ней — это то, что Донъ-Кихотъ перестаетъ любить Дульцинего.
Услышавъ это, Донъ-Кихотъ съ негодованіемъ воскликнулъ: «тому, кто скажетъ, что Донъ-Кихотъ Ламанчскій забылъ или можетъ забыть Дульцинею Тобозскую, я докажу равнымъ оружіемъ, что онъ сильно ошибается; Донъ-Кихотъ не можетъ забывать, а Дульцинея не можетъ быть забываема. Девизъ Донъ-Кихота постоянство, а произнесенный имъ обѣтъ быть неизмѣнно вѣрнымъ своей дамѣ.»
— Кто это говоритъ? спросили въ другой комнатѣ.
— Никто, другой, какъ самъ Донъ-Кихотъ Ламанчскій отвѣтилъ рыцарь, который станетъ поддерживать съ оружіемъ въ рукахъ не только все сказанное имъ, но даже все то, что онъ скажетъ: у хорошаго плательщика за деньгами дѣло не станетъ.
Въ ту же минуту два благородныхъ господина (по крайней мѣрѣ за видъ они казались такими) отворили дверь своей комнаты и одинъ изъ нихъ, кинувшись на шею Донъ-Кихоту, дружески сказалъ ему: «вашъ образъ не можетъ скрыть вашего имени, ни ваше имя вашего образа. Вы, безъ всякаго сомнѣнія, истинный Донъ-Кихотъ Ламанчскій, путеводная звѣзда странствующаго рыцарства, вопреки тому автору, который вознамѣрился похитить у васъ ваше имя и уничтожить ваши подвиги въ этой книгѣ.» При послѣднемъ словѣ онъ взялъ изъ рукъ своего товарища книгу и передалъ ее Донъ-Кихоту. Рыцарь взялъ книгу, молча перелисталъ ее и не много спустя отдалъ назадъ. Въ этомъ немногомъ, что я прочелъ здѣсь, сказалъ онъ, я нашелъ три несообразности: первое, нѣсколько словъ прочитанныхъ въ предисловіи[20]; во вторыхъ ея аррагонскій языкъ, и въ третьихъ, это особенно доказываетъ невѣжество автора, ложь въ самомъ важномъ мѣстѣ: онъ называетъ жену Санчо Пансо — Терезу Пансо — Маріей Гутьерецъ[21]; если же онъ лжетъ въ главномъ, то можно думать, не лжетъ ли онъ и во всемъ остальномъ.
— Нечего сказать, славный историкъ, воскликнулъ Санчо; видно отлично знаетъ онъ насъ, если жену мою Терезу Пансо называетъ Маріей Гутьерецъ. Ваша милость, возьмите, пожалуйста, эту книгу и посмотрите помѣщенъ-ли я тамъ и изуродовано ли и мое имя.
— Должно быть вы — Санчо Пансо, оруженосецъ господина Донъ-Кихота? сказалъ донъ-Іеронимъ.
— Да, я этотъ самый оруженосецъ и горжусь этимъ, отвѣтилъ Санчо.
— Ну такъ, клянусь Богомъ, воскликнулъ донъ-Іеронимъ, историкъ этотъ описываетъ васъ вовсе не такимъ порядочнымъ человѣкомъ, какимъ я вижу васъ. Онъ выставляетъ васъ глупцомъ и нисколько не забавнымъ обжорой, — словомъ далеко не тѣмъ Санчо, какимъ изображены вы въ первой части исторіи господина Донъ-Кихота.
— Прости ему Богъ, отвѣтилъ Санчо, лучше бы онъ оставилъ меня въ моемъ углу и не вспоминалъ обо мнѣ; устроить пляску можно только умѣючи играть на скрипкѣ и святой Петръ только въ Римѣ находится у себя дома.
Путешественники пригласили Донъ-Кихота отъужинать вмѣстѣ съ ними, говоря, что въ этой корчмѣ нельзя найти кушанья, достойнаго такого рыцаря, какъ Донъ-Кихотъ. Всегда вѣжливый и предупредительный, Донъ-Кихотъ уступилъ ихъ просьбамъ и поужиналъ вмѣстѣ съ ними, оставивъ Санчо полнымъ хозяиномъ поданнаго ему ужина. Оставшись одинъ Санчо сѣлъ на верхнемъ концѣ стола, а рядомъ съ нимъ хозяинъ, тоже большой охотникъ до воловьихъ ногъ;
За ужиномъ Донъ-Жуанъ спросилъ Донъ-Кихота: вышла ли Дульцинея Тобозская замужъ, родила ли, беременна ли она, или, храня обѣтъ непорочности, она помнитъ о влюбленномъ въ нее рыцарѣ.
— Дульцинея чиста и невинна еще, сказалъ Донъ-Кихотъ, а сердце мое болѣе постоянно теперь чѣмъ когда-нибудь; отношенія наши остаются по прежнему платоническими, но только увы! красавица превращена въ отвратительную крестьянку. И онъ разсказалъ имъ во всей подробности очарованіе своей дамы, свое приключеніе въ Монтезиносской пещерѣ и средство, указанное мудрымъ Мерлиномъ, для разочарованія Дульцинеи, состоявшее, какъ извѣстно въ томъ, чтобы Санчо отодралъ себя. Съ необыкновеннымъ удовольствіемъ слушали путешественники изъ устъ самого Донъ-Кихота его удивительныя приключенія. И они столько же удивлялись безумію рыцаря, сколько изяществу, съ какимъ онъ разсказывалъ свои безумства, являясь то умнымъ и мыслящимъ человѣкомъ, то заговариваясь и начиная городить чепуху; слушатели его рѣшительно не могли опредѣлить, на сколько далекъ онъ отъ безумца и отъ мудреца.
Санчо между тѣмъ поужиналъ и, оставивъ хозяина, отправился въ своему господину; «пусть меня повѣсятъ», сказалъ онъ, входя въ комнату, «если авторъ этой книги не хочетъ разсорить насъ. И если онъ называетъ меня, какъ вы говорите, обжорой, такъ пусть не называетъ хоть пьяницей».
— А онъ именно пьяницей и называетъ васъ, перебилъ донъ-Іеронимъ. Не помню гдѣ и какъ, но знаю, что онъ выставляетъ васъ не совсѣмъ въ благопріятномъ свѣтѣ.
— Повѣрьте мнѣ, господа, отвѣтилъ Санчо, что Донъ-Кихотъ и Санчо, описанные въ этой исторіи, совсѣмъ не тѣ, которые описаны въ исторіи Сидъ-Гамедъ Бененгели; — у Сидъ-Гамеда описаны мы сами: господинъ мой мужественный, благоразумный, влюбленный; я — простой, шутливый, но не обжора и не пьяница.
— Я въ этомъ увѣренъ, сказалъ Донъ-Жуанъ, и скажу, что слѣдовало бы запретить, еслибъ это было возможно, кому бы то ни было, кромѣ Сидъ-Ганеда, описывать приключенія господина Донъ-Кихота, подобно тому какъ Александръ не позволилъ срисовывать съ себя портретовъ никому, кромѣ Аппеллеса.
— Портретъ мой пусть пишетъ кто хочетъ, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, но только пусть не безобразятъ меня; — всякое терпѣніе лопаетъ наконецъ, когда его безнаказанно оскорбляютъ.
— Какъ можно безнаказанно оскорбить господина Донъ-Кихота, отвѣтилъ Донъ-Жуанъ; какого оскорбленія не отмститъ онъ, если только не отразилъ его щитомъ своего терпѣнія, которое должно быть могуче и широко.
Въ подобныхъ разговорахъ прошла большая часть ночи; и хотя Донъ-Жуанъ и его другъ упрашивали Донъ-Кихота прочесть еще что-нибудь въ новой исторіи его и увидѣть какимъ тономъ поетъ онъ тамъ, но Донъ-Кихотъ на отрѣзъ отказался отъ этого. Онъ сказалъ, что считаетъ книгу эту прочтенной имъ, негодной отъ начала до конца, и вовсе не желаетъ обрадовать автора ея извѣстіемъ, что ее читалъ Донъ-Кихотъ. «Къ тому же,» добавилъ онъ, «не только глазъ, но даже самая мысль должна отворачиваться отъ всего грязнаго, гаерскаго и неприличнаго.
Донъ-Кихота спросили, куда онъ намѣренъ отправиться? «Въ Сарагоссу,» сказалъ Донъ-Кихотъ, «чтобы присутствовать на каждогодно празднуемыхъ тамъ играхъ». Донъ-Жуанъ сказалъ ему на это, что въ новой исторіи его описывается, какъ онъ, или кто-то другой прикрывшійся его именемъ, присутствовалъ въ Саррагосѣ на турнирахъ и добавилъ, что это описаніе блѣдно, вяло, убого въ описаніи нарядовъ, и вообще весьма глупо.
— Въ такомъ случаѣ я не поѣду въ Саррагоссу, сказалъ Донъ-Кихотъ, и обнаружу передъ цѣлымъ свѣтомъ ложь этой исторіи; пусть убѣдится міръ, что я не тотъ Донъ-Кихотъ, о которомъ пишетъ этотъ самозваный историкъ.
— И отлично сдѣлаете, сказалъ донъ-Іеронимъ; въ тому же въ Барселонѣ тоже готовятся турниры, на которыхъ вы въ состояніи будете выказать вашу ловкость и мужество.
— Это я и думаю сдѣлать, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; но пора ужъ спать и я прошу васъ позволить мнѣ проститься съ вами и считать меня отнынѣ вашимъ преданнѣйшимъ другомъ и слугой.
— Я тоже прошу объ этомъ, сказалъ Санчо; быть можетъ и я на что-нибудь пригожусь.
Простившись съ своими новыми знакомыми, Донъ-Кихотъ и Санчо воротились въ свою комнату, изумивъ Донъ-Жуана и Іеронима этимъ удивительнымъ смѣшеніемъ ума съ безуміемъ. Они повѣрили, что это дѣйствительно Донъ-Кихотъ и Санчо, вовсе не похожіе на тѣхъ, которыхъ описалъ аррагонскій историкъ.
Донъ-Кихотъ вставъ рано по утру и постучавъ въ перегородку, отдѣлявшую отъ него сосѣднюю комнату, попрощался съ своими новыми знакомыми. Санчо щедро заплатилъ хозяину, и на прощаніе посовѣтовалъ ему умѣреннѣе расхваливать удобства и изобиліе своего заѣзжаго дома, или же держать въ немъ побольше припасовъ.