Глава LVIII
Увидѣвъ себя въ чистомъ полѣ,— освобожденный отъ преслѣдованій влюбленной въ него Альтизидоры, Донъ-Кихотъ почувствовалъ себя въ своей сферѣ, съ обновленными силами для продолженія своихъ рыцарскихъ похожденій. «Свобода, Санчо», сказалъ онъ своему оруженосцу, «это драгоценнѣйшее благо, дарованное небомъ человѣку. Никто не сравнится съ нею, ни сокровища, скрытыя въ нѣдрахъ земныхъ, ни скрытыя въ глубинѣ морской. За свободу и честь человѣкъ долженъ жертвовать жизнью; потому что рабство составляетъ величайшее земное бѣдствіе. Ты видѣлъ, другъ мой, изобиліе и роскошь, окружавшія насъ въ замкѣ герцога. И что же? вкушая эти изысканныя яства и замороженные напитки, я чувствовалъ себя голоднымъ, потому что пользовался ими не съ тою свободой, съ какою я пользовался бы своею собственностью: чувствовать себя обязаннымъ за милости, значитъ налагать оковы на свою душу. Счастливъ тотъ, кому небо дало кусокъ хлѣба, за который онъ можетъ благодарить только небо».
— И все-таки, ваша милость, отвѣтилъ Санчо, намъ слѣдовало бы быть признательнымъ къ герцогу за двѣсти золотыхъ, поданныхъ мнѣ въ кошелькѣ герцогскимъ мажордомомъ; какъ живительный бальзамъ, я храню ихъ возлѣ сердца, на всякій непредвидѣнный случай. Вѣдь не все же пировать вамъ по дорогѣ въ замкахъ, придется, можетъ быть, опять попадать въ корчмы, гдѣ станутъ угощать насъ палками.
Въ такого рода разговорахъ продолжали путь свой странствующій рыцарь и его оруженосецъ. Проѣхавъ около мили, они увидѣли человѣкъ двѣнадцать крестьянъ, обѣдавшихъ на зеленомъ лугу, разославъ плащи свои вмѣсто скатерти. Возлѣ нихъ лежало что-то, покрытое холстомъ. Донъ-Кихотъ, подъѣхавши къ крестьянамъ, вѣжливо раскланялся съ ними и спросилъ, что это у нихъ закрыто холстомъ?
— Изваянныя святыя иконы, для нашей деревенской молельни, отвѣчали крестьяне; чтобы онѣ не запылились, мы закрыли ихъ холстомъ, а чтобы не сломались, несемъ ихъ на своихъ плечахъ.
— Вы мнѣ сдѣлаете большое удовольствіе, если позволите взглянуть на нихъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, иконы, несомыя такъ бережно, должны быть хороши.
— Еще бы не хороши за такую цѣну, отозвался одинъ изъ крестьянъ; здѣсь нѣтъ ни одной дешевле пятидесяти червонцевъ. И чтобы ваша милость убѣдились, что я не вру, такъ погодите минутку, я вамъ сейчасъ покажу ихъ. Вставши затѣмъ съ своего мѣста, онъ подошелъ къ иконамъ и открылъ образъ святаго Георгія Побѣдоносца: верхомъ на конѣ, изображенный съ тѣмъ горделивымъ видомъ, съ какимъ, обыкновенно, рисуютъ этого святаго, онъ вонзалъ копье свое въ глотку распростертаго у ногъ его змія. — Вся икона походила, какъ говорятъ, на золотую охоту.
Увидѣвъ ее, Донъ-Кихотъ сказалъ: это былъ славнѣйшій странствующій рыцарь небесной рати, святой Георгій Побѣдоносецъ, прославленный защитникъ молодыхъ дѣвъ!».
На другомъ образѣ былъ изображенъ святой Мартинъ, тоже верхомъ, раздѣляя съ бѣднымъ свой плащъ.
— Это былъ тоже одинъ изъ христіанскихъ рыцарей, сказалъ Донъ-Кихотъ, — болѣе щедрый, чемъ мужественный. Видишь, Санчо, онъ отдаетъ бѣдному половину своего плаща; и вѣроятно это было зимой, иначе онъ отдалъ бы цѣлый плащъ, такой милосердый былъ этотъ рыцарь.
— Это не потому, отвѣтилъ Санчо; но, чтобы имѣть и давать, нужно знать считать, говоритъ пословица.
Донъ-Кихотъ улыбнулся и попросилъ, чтобъ ему показали слѣдующую икону, на которой изображенъ былъ патронъ Испаніи. Верхомъ на конѣ, съ окровавленнымъ мечомъ въ рукахъ, онъ сносилъ головы поражаемыхъ имъ мавровъ. — «Это славный рыцарь Христова воинства, святой Іаковъ Матаморскій, одинъ изъ храбрѣйшихъ рыцарей бывшихъ на землѣ и почивающихъ на небѣ«, воскликнулъ Донъ-Кихотъ.
«Всѣ эти святые рыцари», продолжалъ онъ, «завоевали небо, силою ихъ рукъ, потому что небо позволяетъ завоевывать себя, но я, право, не знаю, что я завоевалъ своими трудами и лишеніями. Тѣмъ не менѣе $ еслибъ я могъ освободить Дульцинею Тобозскую отъ претѣрпѣваемыхъ ею страданій, и я, быть можетъ, сталъ счастливѣе бы, и съ просвѣтленнымъ духомъ направился бы по лучшему пути, чѣмъ тотъ, по которому я слѣдую теперь.
— Да услышитъ тебя Богъ и не услышитъ грѣхъ — тихо пробормоталъ Санчо.
Рѣчи Донъ-Кихота удивили крестьянъ, несшихъ иконы, столько-же, какъ и вся фигура, хотя они не поняли и половины того, что онъ говорилъ. Пообѣдавши, они взвалили на плечи иконы и, простившись съ Донъ-Кихотомъ, отправились въ дорогу.
Санчо же — точно онъ не зналъ Донъ-Кихота — удивленъ былъ высказанными имъ познаніями, и думалъ, что не было въ мірѣ такой исторіи, которой не зналъ и не помнилъ бы его господинъ.
— Господинъ мой, сказалъ онъ ему, если то, что случилось сегодня съ нами можетъ быть названо приключеніемъ, такъ нужно сознаться, что это одно изъ самыхъ пріятныхъ и сладкихъ приключеній, случавшихся съ нами во все время нашихъ странствованій: кончилось оно безъ тревогъ и палочныхъ ударовъ; и намъ не пришлось даже дотронуться до меча, не пришлось ни бить земли нашимъ тѣломъ, ни голодать; да будетъ же благословенъ Богъ, сподобившій насъ увидѣть такое славное приключеніе.
— Ты правъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; но не всегда случается одно и тоже, одинъ случай не походитъ на другой. Всѣ эти случайности, обыкновенно называемыя въ народѣ предзнаменованіями, не подчиняются никакимъ законамъ природы, и человѣкъ благоразумный видитъ въ нихъ не болѣе, какъ счастливыя встрѣчи; между тѣмъ суевѣръ, выйдя рано утромъ изъ дому и встрѣтивши францисканскаго монаха, спѣшитъ въ ту же минуту вернуться назадъ, словно онъ встрѣтилъ графа. Другой разсыпетъ на столѣ соль и становится задумчивъ и мраченъ, точно природа обязалась увѣдомлять человѣка объ ожидающихъ его несчастіяхъ. Истинный христіанинъ не долженъ судить по этимъ пустякамъ о намѣреніяхъ неба. Сципіонъ приплываетъ въ Африку, спотыкается на берегу, солдаты его видятъ въ этомъ дурное предзнаменованіе, но онъ, обнявъ землю, восклицаетъ: «ты не уйдешь отъ меня теперь, Африка, я держу тебя въ моихъ рукахъ». Поэтому, Санчо, встрѣча святыхъ иконъ была для васъ, скажу я, счастливымъ происшествіемъ.
— Еще бы не счастливымъ, отвѣтилъ Санчо; но я бы попросилъ вашу милость сказать мнѣ, почему испанцы, вступая въ сраженіе, восклицаютъ: святой Іаковъ, и сомкнись Испанія. Развѣ Испанія открыта и ее не мѣшало бы замкнуть? или что это за церемонія такая?
— Какъ ты простъ, Санчо; подумай, что этому великому рыцарю Багрянаго креста, небо судило быть патрономъ Испаніи, особенно въ кровавыхъ столкновеніяхъ испанцевъ съ маврами. Поэтому испанцы призываютъ его во всѣхъ битвахъ, какъ своего заступника, и не разъ видѣли, какъ самъ онъ вламывался въ легіоны сарацинъ и разгромлялъ ихъ; истину эту я могъ бы подтвердить множествомъ примѣровъ, заимствованныхъ изъ самыхъ достовѣрныхъ испанскихъ исторій.
Круто перемѣнивъ разговоръ, Санчо сказалъ своему господину: «удивляетъ меня право безстыдство этой Альтизидоры, горничной герцогини. Должно быть ее сильно ранила злодѣйка-любовь, этотъ слѣпой, или лучше сказать совсѣмъ безглавый охотникъ, подстрѣливающій, какъ говорятъ, все, что видитъ; и если онъ изберетъ своею мишенью сердце, то попадаетъ въ него, какъ бы оно ни было мало, и со всѣхъ сторонъ пронзитъ его своими стрѣлами. Слышалъ я впрочемъ, что отъ скромныхъ, благоразумныхъ дѣвушекъ стрѣлы эти отскакиваютъ и разбиваются, но въ Альтизидору онѣ, напротивъ того, скорѣе углубляются.
— Да, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, любовь попираетъ разсудокъ и всякое приличіе. Альтизидора, ты видѣлъ, безъ всякаго стыда открылась мнѣ въ своихъ желаніяхъ, которыя больше смутили меня, чѣмъ расположили къ ней.
— Неслыханная жестокость, страшная неблагодарность! воскликнулъ Санчо, я бы кажется при первомъ намекѣ отдался бы ей съ руками и ногами. О, каменное сердце, чугунная грудь, желѣзная душа! Но только я не знаю право, что нашла она въ вашей милости такого, чтобы такъ влюбиться въ васъ, какой нарядъ, какая красота, какая милость такъ обворожила ее? Ни вашъ нарядъ, ни ваша красота, ни что-нибудь подобное, отдѣльно и вмѣстѣ взятое, не могли, кажется заставить ее полюбить васъ. Я часто оглядываю вашу милость съ ногъ до послѣдняго волоска на головѣ и вижу, что вы скорѣе созданы пугать людей, чѣмъ влюблять ихъ въ себя. Красота, говорятъ, всего скорѣе возбуждаетъ любовь, а между тѣмъ вы вовсе не красивы, изъ-за чего же этой дѣвушкѣ сходить съ ума по васъ.
— Санчо! есть два рода красоты, сказалъ Донъ-Кихотъ: душевная и тѣлесная. Красота душевная выказывается и блистаетъ въ умѣ, щедрости, благосклонности, вѣжливости; все это можетъ встрѣтиться у человѣка вовсе некрасиваго. И однако эта красота способна внушить къ себѣ не менѣе пламенную и продолжительную любовь, какъ и красота тѣлесная. Я знаю очень хорошо, что я некрасивъ, но и не безобразенъ, а человѣку, обладающему душевной красотой довольно быть не уродомъ, чтобы внушить въ себѣ самую пламенную любовь.
Продолжая разговоръ въ этомъ родѣ, наши искатели приключеній углубились въ лѣсъ, пролегавшій вблизи дороги, и Донъ-Кихотъ неожиданно очутился въ зеленыхъ, шелковыхъ сѣткахъ, протянутыхъ отъ одного дерева въ другому. Не понимая, что бы это могло быть, онъ сказалъ Санчо: «мнѣ кажется, что эти сѣтки — это одно изъ самыхъ странныхъ приключеній, какія случались съ нами. Пусть меня повѣсятъ, если преслѣдующіе меня со всѣхъ сторонъ волшебники не рѣшились задержать меня на пути, въ наказаніе за то, что я такъ сурово обошелся съ Альтизидорой. Но я скажу имъ, что еслибъ эти сѣтки были не изъ зеленаго шелку, а тверды, какъ алмазъ или крѣпче тѣхъ затворовъ, въ которые ревнивый Вулканъ замкнулъ Венеру и Марса, я и тогда разорвалъ бы ихъ, какъ бумажную нитку». И онъ собрался было уже ѣхать дальше и разорвать всѣ эти сѣтки, когда неожиданно увидѣлъ, выходившихъ изъ подъ кущи деревъ, двухъ прекрасныхъ пастушекъ, или двухъ красавицъ, одѣтыхъ, какъ пастушки, только вмѣсто кожаныхъ корсетовъ ни нихъ надѣты были тонкіе, парчевые, — а юбки были сшиты изъ золототканной матеріи. Разсыпавшіеся локонами по плечамъ волосы ихъ были такъ свѣтлы, что могли спорить съ самимъ солнцемъ. Головы ихъ были покрыты гирляндами, сплетенными изъ зеленаго лавру и краснаго мирту. На видъ имъ было лѣтъ 16, 17. Появленіе ихъ удивило Санчо, ошеломило Донъ-Кихота, остановило движеніе солнца и удерживало всѣхъ въ какомъ-то чудномъ молчаніи, прерванномъ одной изъ пастушекъ. — «Не разрывайте, пожалуйста, этихъ сѣтокъ», сказала она Донъ-Кихоту, «мы ихъ устроили для нашей забавы, а не для того, чтобы задержать васъ. Угадывая вашъ вопросъ, зачѣмъ мы протянули ихъ и кто мы такія, я отвѣчу вамъ въ немногихъ словахъ. Въ одной деревнѣ, въ двухъ миляхъ отсюда, живутъ нѣсколько гидальго и другихъ благородныхъ лицъ, и вотъ мужья, отцы, братья ихъ условились съ своими женами, дочерьми, сестрами, друзьями и родственниками заходить сюда для развлеченія, потому что это одно изъ самыхъ пріятныхъ мѣстъ въ окрестностяхъ. Мы устроиваемъ здѣсь новую пасторальную Аркадію; женщины приходятъ сюда одѣтыми, какъ пастушки, мужчины, вамъ пастухи. Мы выучили на память двѣ эклоги; одну: знаменитаго Гарсиласко де ла Веги, другую по португальски великаго Камоэнса, но не представляли ихъ еще, потому что мы только вчера пріѣхали сюда. Въ зелени, на берегу ручья, орошающаго эти мѣста, мы разбили нѣсколько палатокъ. Прошлой ночью мы протянули по деревьямъ сѣтки, чтобы ловить птицъ, которыя придутъ укрыться здѣсь отъ поднятаго нами шума. Если вамъ угодно быть нашимъ гостемъ, вы доставите намъ большое удовольствіе и сами весело проведете время, потому что мы не позволяемъ нигдѣ пріютиться здѣсь скукѣ и грусти.
Пастушка смолкла и Донъ-Кихотъ отвѣтилъ ей: «прекрасная и благородная дама! Встрѣтивъ купающуюся Діану, Актеонъ вѣроятно удивленъ былъ не болѣе, чѣмъ я теперь, встрѣчая вашу красоту. Я не могу не отозваться съ похвалой объ устроенномъ вами развлеченіи и очень благодаренъ вамъ за ваше приглашеніе. Если я могу быть, съ своей стороны, чѣмъ-нибудь полезнымъ, вамъ остается только сказать и будьте увѣрены, васъ послушаютъ. Мое званіе обязываетъ меня быть благодарнымъ и благосклоннымъ во всѣмъ, въ особенности къ такимъ дамамъ, какъ вы. Если-бы эти сѣтки, занимающія такое маленькое пространство, покрывали бы весь земной шаръ, я направился бы отъискивать новые міры, чтобы только не испортить работы вашихъ рукъ; и чтобы вы могли сколько-нибудь повѣрить этой гиперболѣ, узнайте, что вамъ говоритъ это Донъ-Кихотъ Ламанчскій, если только когда-нибудь вы слышали это имя».
— Безцѣнный другъ души моей! воскликнула другая пастушка, какое счастіе, душа моя! съ нами говоритъ самый мужественный, самый влюбленный, самый вѣжливый рыцарь, какой когда либо существовалъ на свѣтѣ, если только напечатанная исторія дѣлъ его не лжетъ. Рядомъ съ нимъ — готова биться объ закладъ, — стоитъ оруженосецъ его, Санчо-Пансо, самый милый и остроумный человѣкъ на свѣтѣ.
— Правда ваша, сказалъ Санчо, я этотъ самый остроумный оруженосецъ, а это мой господинъ, тотъ самый Донъ-Кихотъ Ламанчскій, о которомъ говорятъ и печатаютъ.
— Душа моя, обратилась пастушка въ своей подругѣ, попросимъ ихъ остаться, и обрадуемъ этимъ нашихъ знакомыхъ и родныхъ. Я слышала про мужество и подвиги этого рыцаря. Говорятъ, онъ въ особенности прославился вѣрностью дамѣ своей Дульцинеѣ Тобозской, увѣнчанной всей Испаніей пальмой красоты.
— И она вполнѣ заслуживаетъ этого, подхватилъ Донъ-Кихотъ, если только не встрѣтитъ соперника въ вашей несравненной красотѣ. Но только вы напрасно стали бы терять время, удерживая меня здѣсь; обязанность моего званія не позволяетъ мнѣ отдыхать нигдѣ.
Въ это время къ нимъ подошелъ богато и нарядно разодѣтый братъ одной изъ пастушекъ. Пастушки сказали ему, что съ ними разговаривалъ знаменитый Донъ-Кихотъ Ламанчскій и оруженосецъ его Санчо, извѣстные очень хорошо молодому человѣку изъ напечатанной исторіи ихъ дѣлъ. Услышавъ это, нарядный пастухъ обратился къ рыцарю съ предложеніемъ услугъ и такъ настоятельно приглашалъ его въ палатки, что Донъ-Кихотъ принужденъ былъ уступить. Возлѣ палатокъ въ это время происходила охота и сѣтки на полнились множествомъ птицъ; обманутыя цвѣтомъ сѣтокъ, онѣ кидались въ ту западню, отъ которой убѣгали со всевозможной быстротой. На охотѣ было больше тридцати человѣкъ, одѣтыхъ какъ пастухи и пастушки. Узнавши, что къ нимъ пріѣхалъ Донъ-Кихотъ и Санчо, всѣ они, знакомые съ исторіей этихъ знаменитыхъ искателей приключеній, невыразимо обрадовались.
Охотники возвратились въ палатки, гдѣ стояли столы съ свѣжей, дорогой, обильной провизіей, и Донъ-Кихоту, возбуждавшему общее удивленіе, предложили мѣсто за верхнемъ концѣ стола. Послѣ закуски, когда со стола сняли скатерть, Донъ-Кихотъ сказалъ: «хотя многіе утверждаютъ, будто величайшій грѣхъ — гордость, но и, вѣруя съ другими, что адъ населенъ неблагодарными, величайшимъ грѣхомъ называю неблагодарность. По мѣрѣ силъ моихъ, я старался избѣгать его съ тѣхъ поръ, какъ сталъ жить разсудкомъ. И если я не могу отплатить всѣмъ людямъ добромъ за сдѣланное мнѣ добро, то у меня является, по крайней мѣрѣ, всегда желаніе сдѣлать это; и когда я принужденъ ограничиваться однимъ желаніемъ, тогда я разглашаю сдѣланное мнѣ благодѣяніе. Кто разсказываетъ о сдѣланномъ ему добрѣ, тотъ выказываетъ готовность при случаѣ отблагодарить за него дѣломъ. Получающіе въ большей части случаевъ стоятъ ниже дающихъ; надъ всѣми нами стоитъ Богъ, нашъ общій благодѣтель, и всѣ наши дары не могутъ сравняться съ его дарами; ихъ раздѣляетъ неизмѣримое пространство. Но этой бѣдности нашей помогаетъ благодарность. И я, благодаря за лестный пріемъ, сдѣланный мнѣ здѣсь, но не имѣя возможности отплатить за него такимъ же пріемомъ, заключаю себя въ тѣсныя границы возможнаго и объявляю, что помѣстясь посреди этой большой дороги въ Сарагоссу, я стану въ теченіе двухъ дней утверждать съ оружіемъ въ рукахъ, что эти прелестныя пастушки прекраснѣе и любезнѣе всѣхъ дамъ за свѣтѣ, кромѣ несравненной Дульцинеи Тобозской, единой владычицы моихъ помысловъ, и да не оскорбитъ это исключеніе никого изъ моихъ слушателей».
Слушавшій внимательно своего господина, Санчо не могъ удержаться, чтобы не воскликнуть: «найдется ли на свѣтѣ такой дерзостный человѣкъ, который станетъ утверждать еще, что господинъ мой безумецъ! Скажите на милость, господа, найдется ли въ любой деревнѣ такой ученый и краснорѣчивый священникъ, который сказалъ бы то, что сказалъ сію минуту мой господинъ. И найдется ли на всемъ свѣтѣ такой храбрый и прославленный рыцарь, который предложилъ бы то, что предложилъ мой господинъ».
Въ отвѣтъ за это Донъ-Кихотъ, повернувшись къ своему оруженосцу, гнѣвно сказалъ ему: «найдется ли на всемъ свѣтѣ человѣкъ, который не сказалъ бы, что ты болванъ, подбитый какой-то хитрой, плутоватой злостью? Къ чему мѣшаешься ты не въ свои дѣла; — кто велитъ тебѣ повѣрять — умный я, или безумный? Молчи и не возражай мнѣ ни слова, а поди и осѣдлай Россинанта, если онъ разсѣдланъ, и я отправлюсь исполнить мое обѣщаніе; правота моя торжествуетъ заранѣе надъ всякимъ, это дерзнетъ противорѣчить мнѣ«. Сказавши это, онъ всталъ съ недовольнымъ видомъ со остула и привелъ всѣхъ въ несказанное удивленіе. Что онъ — умный или безумный? — невольно подумали всѣ.
И напрасно старались отклонить Донъ-Кихота отъ его рыцарскаго намѣренія; напрасно увѣряли его, что никто не сомнѣвается въ благородствѣ его чувствъ, и ему нѣтъ никакой нужды предпринимать какой бы то ни было подвигъ, въ доказательство его благодарности и чувства, потому что исторія его слишкомъ хорошо доказываетъ это; ничто не въ силахъ было поколебать Донъ-Кихота. Сѣвъ верхомъ на Россинанта, онъ прикрылся щитомъ, вооружился копьемъ и помѣстился на серединѣ дороги, пролегавшей мимо зеленаго луга. Санчо послѣдовалъ за нимъ на ослѣ, въ сопровожденіи всей пасторальной компаніи, желавшей узнать, чѣмъ кончится это безумное, единственное въ своемъ родѣ предпріятіе.
Помѣстившись верхомъ на срединѣ дороги, Донъ-Кихотъ потрясъ воздухъ этимъ восклицаніемъ: «рыцари, оруженосцы, верховые и пѣшіе, проходящіе или пройдущіе въ теченіе двухъ дней по этой дорогѣ! Услышьте, что странствующій рыцарь, Донъ-Кихотъ Ламанчскій, стоитъ и утверждаетъ здѣсь, что красота и все изящество міра, кромѣ красоты владычицы моей Дульцинеи Тобовской, не можетъ сравниться съ красотой и любезностью нимфъ, обитающихъ на этомъ лугу, вблизи этихъ дубравъ, и тотъ, кто говоритъ противное, пусть предстанетъ передо мною; я ожидаю его». Дважды повторилъ рыцарь слово въ слово это восклицаніе, и дважды не услышалъ его ни одинъ странствующій рыцарь. Но благопріятствовавшая ему болѣе и болѣе судьба пожелала, чтобы спустя нѣсколько времени на дорогѣ показалась толпа всадниковъ, вооруженныхъ большею частью копьями; они ѣхали безпорядочно смѣшанной толпой, замѣтно торопясь. Увидѣвъ ихъ, общество, окружавшее Донъ-Кихота, удалилось съ большой дороги, понимая, что было бы опасно ожидать этой встрѣчи. Одинъ Донъ-Кихотъ твердо и безстрашно оставался на своемъ мѣстѣ, Санчо же прикрылся возжами Россинанта. Между тѣмъ безпорядочная толпа съ копьями приближалась въ рыцарю, и ѣхавшій впереди всадникъ изо всей силы сталъ кричать Донъ-Кихоту: «посторонись чортъ, посторонись, съ дороги, или тебя уничтожатъ быки».
— Нѣтъ такихъ быковъ, которые бы устрашили меня, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, хотя бы они были самые ужасные изъ тѣхъ, которыхъ питаетъ Жираца на тучныхъ брегахъ своихъ. Признайте, волшебники, признайте вмѣстѣ и по одиночкѣ то, что я сейчасъ скажу вамъ, или я вызываю васъ на бой».
Пастухъ не успѣлъ отвѣтить Донъ-Кихоту, а Донъ-Кихотъ не успѣлъ отвернуться (онъ не успѣлъ бы этого сдѣлать еслибъ даже хотѣлъ), какъ стадо быковъ съ шедшими вмѣстѣ съ ними волами и множествомъ пастуховъ и людей всякаго званія, сопровождавшихъ это стадо въ городъ, гдѣ должна была происходить на другой денъ битва, — свалили съ ногъ Донъ-Кихота, Санчо, Россинанта, осла и перетоптали ихъ своими ногами. Прохожденіе это помяло кости Санчо, ужаснуло Донъ-Кихота, чуть не изувѣчило осла, да не поздоровилось отъ него и Россинанту. Тѣмъ не менѣе они поднялись наконецъ, и Донъ-Кихотъ, шатаясь въ ту и другую сторону, пустился бѣжать за стадомъ рогатыхъ животныхъ, крича во все горло: «остановитесь, сволочь, волшебники! Васъ ожидаетъ всего одинъ рыцарь, не изъ тѣхъ, которые говорятъ: убѣгающему врагу поставь серебряный мостъ». Крики эти не остановили, однако, торопившихся бѣглецовъ, обращавшихъ столько же вниманія на угрозы рыцаря, какъ на прошлогоднія облака. А между тѣмъ уставшій Донъ-Кихотъ принужденъ былъ остановиться, и болѣе воспламененный гнѣвомъ, чѣмъ насыщенный мщеніемъ, сѣлъ за краю дороги, ожидая Санчо, Россинанта и осла. Увидавъ себя вмѣстѣ, господинъ и слуга сѣли верхомъ, и, не простясь съ прекрасной Аркадіей, продолжали путь свой не съ радостью, а со стыдомъ.