XXVI
«Кандидат Борг журналисту Струвэ.
Намдо. Июнь 18…
Старый пасквилянт!
Так как я вполне уверен, что ни ты, ни Левин не уплатили срочных взносов по нашей ссуде из банка сапожников, то я шлю при сем вексель для новой ссуды из банка архитекторов. То, что не уйдет на срочные взносы, разделите по — христиански; мою часть прошу выслать с пароходом в Даларо, откуда я ее возьму.
Брат Фальк уже с месяц на моем попечении и, думается мне, он находится на пути к исправлению. Ты помнишь, что он покинул нас тотчас же после реферата Олэ и, вместо того, чтобы воспользоваться связями брата, ушел в «Рабочее Знамя», где его оскорбляли за пятьдесят крон в месяц.
Но тамошний воздух свободы, должно быть, подействовал на него деморализующие, ибо он стал избегать людей и плохо одеваться. Но я в то время следил за ним, через посредство той шлюхи Бэды, а когда я нашел, что он созрел для разрыва с коммунаром, я взял его.
Я нашел его в кабачке «Под звездой» в обществе двух пасквилянтов, с которыми он пил водку, — думается мне, они что-то писали там. Его положение было скверно, как сказали бы вы.
Как тебе известно, я гляжу на людей с абсолютным равнодушием; я беру их, как геологические объекты, как минералы; одни кристаллизуются по одной системе, другие — по другой; почему они это делают, зависит от законов и обстоятельств, по отношению к которым мы должны быть равнодушными; я не плачу о том, что полевой шпат не тверд, как горный хрусталь.
Поэтому я не могу назвать грустным и положение Фалька; оно просто было продуктом его собственного темперамента (сердца, как говорите вы) плюс тех обстоятельств, которые вызвал его темперамент.
Он все-таки был несколько «down», когда я нашел его. Я взял его на борт, и он держался спокойно. Но как раз, когда мы отчалили, он обернулся и увидел что на берегу стоит Бэда и кивает; не знаю, как она туда попала. Тогда наш малый с ума спятил; «я хочу на берег», кричал он и грозился спрыгнуть в воду. Я схватил его за плечи, засунул его в каюту и запер дверь.
Когда мы проезжали мимо Ваксгольма, я опустил два письма в ящик; одно к редактору «Рабочего Знамени» с просьбой извинить отсутствие Фалька, другое к его хозяйке с просьбой выслать его платье.
Между тем он стал благоразумнее, и когда он увидел море и шхеры, он стал сентиментально болтать всякую чепуху: он говорил, что не надеялся увидеть еще когда-нибудь зеленую Божью (!) землю и т. под.
Но потом в нём проснулось нечто в роде совести. Ему казалось, что он не имеет права быть счастливым и отдыхать от труда, когда так много несчастных людей; ему казалось, что он нарушил свои обязанности по отношению к негодяю из «Рабочего Знамени», и он захотел вернуться. Когда я пытался изобразить ему весь ужас его последних дней, он объявил мне, что долг людей страдать друг за друга и трудиться. Это убеждение приняло у него религиозный характер, который я, однако, выгнал теперь из него сельтерской водой и солеными ваннами. Малый казался совершенно разбитым, и мне стоило большого труда починить его, ибо психику и физическую сторону было трудно лечить отдельно.
Должен сказать, что в известном отношении он удивляет меня — а я никогда не удивляюсь. Должно быть, существует какая-то своеобразная мания, заставляющая его действовать как раз наперекор его интересам. Как хорошо было бы, если бы он преспокойно остался чиновником, тем более, что брат в этом случае помог бы ему большой денежной суммой. Вместо этого он губит свою репутацию и хлопочет за грубого рабочего; всё из-за этих идей. Это слишком страшно!
Теперь же он, кажется, находится на пути к выздоровлению, в особенности после последней лекции. Можешь ты себе представить, он здесь называл рыбака «сударь» и снимал перед ним шляпу. Кроме того, он пускался в сердечные беседы с жителями и хотел разъяснять им «как жить». Следствием этого было, что рыбак спросил меня однажды, сам ли Фальк заплатит за свое содержание или это сделает доктор (я). Я рассказал это Фальку, и он опечалился, как бывает с ним всегда, когда он разочаровывается в чём нибудь.
Через несколько времени после этого он говорил с рыбаком о всеобщем избирательном праве; следствием этого было то, что тот пришел ко мне и спросил, не живет ли Фальк в дурной обстановке.
Первые дни он как сумасшедший бегал вдоль берега. Часто он далеко уплывал в фиорд, как будто не собирался вернуться. Так как я всегда считал самоубийство одной из священнейших прерогатив человека, то я и не думал ему препятствовать.
Исаак рассказывает, впрочем, что Фальк выложил ему содержимое своего сердца по поводу нимфы Бэды, которая, должно быть, основательно подвела его.
А рrороs, Исаак: вот тонкая голова, можешь мне поверить! Он в месяц усвоил латинскую грамматику и читает Цезаря, как мы «Серый Колпачок»; и, больше того, он знает, о чём там написано, чего мы никогда не знали. Но голова его, в сущности, рецептивна, т. е. восприимчива и притом расчетлива; а это дар, с которым многие стали гениями, хотя были порядочно глупы. Его практическая сметка ищет иногда проявления, и мы на днях имели блестящий пример его делового таланта.
Я не знаю его экономического положения, ибо он окружает это большой таинственностью, но однажды он проявил беспокойство, так как ему надо было заплатить несколько сотен крон. Так как он не мог обратиться к своему брату из «Тритона», с которым он порвал, то он обратился ко мне. Я не мог помочь ему. Тогда он написал письмо, которое отправил с нарочным; после этого несколько дней было тихо.
Перед домом, в котором мы жили, находилась красивая дубовая рощица, дававшая приятную тень и вместе с тем защищавшая от морских ветров. Я, в общем, мало смыслю в деревьях и природе, но я люблю тень, когда жарко. Однажды утром, когда я поднял занавеску, я не понял, где я. Вся рощица была сведена, и на одном пне сидел Исаак, зубрил Эвклида и считал деревья, которые перетаскивали на яхту.
Я разбудил Фалька; он был в отчаянии и тотчас вступил в перебранку с Исааком, положившим от этого дельца 100 крон себе в кармам. Рыбак получил двести — он больше не требовал. Я разозлился; не из-за деревьев, но из-за того, что мне самому не пришла в голову эта идея.
Фальк говорит, что это непатриотично; Исаак же клянется, что ландшафт выиграл от того, что убрали этот мусор; и он хочет на следующей неделе взять лодку и с этой же целью посетить соседние острова.
Старуха рыбака плакала целый день; рыбак же поехал в Даларо, чтобы купить ей хорошей материи на платье; он пропадал двое суток; и когда он вернулся домой, он был пьян; лодка была пуста, и, когда старуха спросила материю, он объявил, что забыл ее.
Теперь прощай! Пиши скорее и расскажи пару скандальных историй и распорядись как следует ссудой.
Твой смертельный враг и поручитель.
Г. Б.
P.S. Я прочел в газетах, что основывается чиновничий банк. Кто сунет туда деньги? Во всяком случае будь начеку, чтобы мы могли вовремя пристроить бумажонку.
Прошу принять нижеследующую заметку в «Серый Колпачок». Это относится к моему докторату:
«Научное открытие. Cand. med. Генрик Борг, один из наших выдающихся молодых врачей, открыл при своих зоотехнических изысканиях в стокгольмских шхерах, новый вид семейства Clypeaster, которому он дал меткое прозвище — maritimus. Характер этого вида можно кратчайшим образом определить так (следует описание). Экземпляр возбудил живое внимание в мире ученых».
«Арвид Фальк — Боде Петерсон.
Намдо, Август 18…
Когда я хожу вдоль морского берега и вижу, как крестоцвет растет на песке и камнях, я думаю о том, как ты могла цвести целую зиму в кабачке старого города.
Я не знаю ничего более прекрасного, как лежать на прибрежной скале и чувствовать, как щебень щекочет ребра в то время, как я гляжу на море; тогда я становлюсь высокомерным и воображаю себя Прометеем; а коршун — это ты — лежит в постели на Сандберггатане и должен питаться ртутью.
Никого не радуют водоросли, пока они растут на морском дне; но когда их выбросит на берег и они гниют, тогда они пахнут йодом — это хорошо для любви, и бромом — это хорошо для сумасшествия.
Не было ада на земле, пока рай не был готов, т. е. пока не было женщин! (Старо!).
Далеко в открытом море живет пара гагар. Если знаешь, что у гагары в размахе крыльев два фута, приходится думать о чуде — и эта любовь — чудо! А мне нет больше места во всём мире».
«Бэда Петерсон — господину Фальку.
Стокгольм, Август 18…
Дорогой друг!
Я только что получила твое письмо, но не могу сказать, что поняла его; я вижу, ты думаешь, что я на Сандберггатане. Но это вечная ложь, и я понимаю, что это распространяет этот негодяй, это вечная ложь, и клянусь тебе, что я люблю тебя так же сильно, как прежде; я часто стремлюсь увидеть тебя, но это не может случиться так скоро.
Твоя верная Бэда.
P.S. Милый Арвид, не можешь ли ты помочь мне тридцатью кронами до пятнадцатого; ты получишь их наверно пятнадцатого, потому что тогда я сама получу деньги.
Я была очень больна, и мне так грустно, что я хотела бы умереть. Барышня в кафе была дрянь, которая ревновала меня к этому толстому Берглунду, и потому я ушла оттуда. Всё, что они болтают обо мне, ложь и клевета. Всего тебе хорошего и не забывай твою.
Ту же.
Р. Р. S. Ты можешь послать деньги Гульде в кафе, тогда я получу их».
«Кандидат Борг — журналисту Струвэ.
Намдо, Август 18…
Консервативный негодяй!
Ты растратил деньги, так как я не только не получил их, но еще получил и письмо с напоминанием из банка сапожников! Не думаешь ли ты, что можно красть, если имеешь жену и детей! Отвечай тотчас же, не то я приеду в город и устрою скандал!
Заметку я прочел, но конечно не обошлось без опечаток; напечатали «зоологические» вместо «зоотомические» и Crypeaster вместо Clypeaster. Надеюсь, что она все-таки подействовала.
Фальк совсем с ума спятил, получив на днях письмо, написанное женской рукой. То он взлезает на деревья, то опускается на морское дно. Должно быть, сейчас у него кризис. Потом я разумно потолкую с ним.
Исаак продал свою яхту, не спросив у меня позволения, поэтому мы сейчас враждуем; он читает теперь вторую книгу Ливия и основывает общество рыбной ловли.
Кроме того, он приобрел невод для шпротов, ружье для тюленей, 25 чубуков, лесу для ловли лососей, две сети для окуней, сарай для невода и… церковь. Последнее звучит неправдоподобно, но это правда! Она, правда, подпалена русскими (1719), но стены еще стоят. (Община имеет другую церковь, которой и пользуется в обычных целях, старая же служит складом для сахара). Исаак хочет подарить ее академии, чтобы получить орден Вазы. Его получали и за меньшее. Дядя Исаака, содержатель гостиницы, получил его за то, что угощал глухонемых пивом и бутербродами, когда они осенью посещали скачки. Он делал это в течение шести лет, но теперь перестал! Теперь глухонемые не получают больше бутербродов, что показывает, как вреден орден Вазы!
Если я не утоплю этого малого, он не остановится, пока не скупит всю Швецию.
Возьми себя в руки и будь порядочным, а то я ополчусь на тебя, и ты погибнешь.
Г. Б.
P.S. Если будешь писать заметку о посетителях курорта Даларо, то назови меня и Фалька, но не Исаака; его общество начинает стеснять меня — там он продал яхту.
Пришли мне несколько вексельных бланков (голубых), когда будешь высылать деньги».
«Кандидат Борг — журналисту Струвэ.
Намдо, Сентябрь 18…
Почтенный!
Деньги вернул! Однако, кажется, менял их, потому что в банке архитекторов выплачивают не иначе, как шоненскими билетами по 50 крон! Ну, да и так ладно!
Фальк здоров; он мужественно перенес кризис; к нему опять вернулось сознание; очень важный фактор для жизненного успеха, который, однако, как показывает статистика, очень ослаблен у детей, рано потерявших мать. Я дал ему рецепт, который он принял тем охотней, что и сам пришел к нему. Он опять станет чиновником, но не принимая денег от брата (это его последняя глупость, могу ее уважить); возвращается в общество, станет уважаемым, получит общественное положение и будет держать язык за зубами до тех пор, пока слова его не будут пользоваться авторитетом.
Последнее крайне необходимо, если он хочет продолжать жизнь, потому что у него предрасположение к сумасшествию. Он погибнет, если не выколотит из своей головы всех этих идей, которых я не понимаю; да, думается мне, что и сам он не может сказать, чего хочет.
Он уже приступил к лечению, и я поражен его успехами! Он непременно кончит придворным званием.
Так я думал. Но на этих днях ему попала в руки газета, и он прочел о парижской коммуне. Тотчас же с ним случился рецидив, и он опять полез на деревья — но потом прошло, и он не осмеливается теперь открыть газету. Но он не говорит ни слова! Остерегайтесь этого человека, когда он однажды созреет!
Исаак начал теперь греческий язык. Он находит, что учебники слишком глупы и слишком длинны; поэтому он разрезает их и вырезает самое важное; это он вклеивает в счетоводную книгу, из которой он сделал компендиум для экзаменов.
Его растущие познания в классических языках делают его наглым и неприятным. Он осмелился на днях спорить за шахматами с пастором и уверял, что христианство изобретено евреями и что все, получившие крещение, евреи. Это латынь да греческий испортили его! Боюсь, что я вскормил змею на моей волосатой груди; если так, то потомство женщины раздавит голову змию.
Прощай!
Г. Б.
P.S. Фальк сбрил свою американскую бороду и не снимает больше шляпу перед рыбаками.
Теперь ты больше не получишь от нас известий из Намдо. В понедельник мы вернемся».