Новая страда
В полдень минуло двое суток, как мы с Журавлевым, точно медведи в берлоге, лежим в палатке, тоскуем и слушаем вой метели. Да еще какой метели! Такую в здешних краях мы переживали всего лишь три-четыре раза. Скорость ветра не спадает ниже 20, преимущественно держится на 22–23, часто достигает 25 метров в секунду и все еще продолжает усиливаться.
Окружающий пейзаж меняется на глазах. Правда, из-за бешеного снежного вихря мы видим очень мало. Не в силах стоять на ногах, ползая по-пластунски, мы наблюдаем, да и то больше ощупью, только небольшую площадку между двумя высокими грядами торосов, где раскинут наш лагерь. Площадка заносится новыми и новыми сугробами. Еще вчера похоронены под снегом наши собаки и сани. Палатка на три четверти погрузилась в сугроб. Видневшийся гребень мы обложили снежными кирпичами. Теперь снег забил щели между кирпичами, ветер сгладил неровности, и наше убежище совсем стало похожим на звериную нору. Чтобы попасть в него, надо нырять вниз.
Все же сходство его с медвежьей берлогой только внешнее. И все преимущества, к нашему сожалению, целиком на стороне берлоги. В ней не живут сразу два взрослых медведя, и поэтому там просторнее, чем у нас. В ней, под многометровыми заносами, значительно теплее и тише, чем в палатке. И, наконец, самое главное, всякая берлога находится на земле, и обитателю ее нечего опасаться, что под ним расколется пол или что он вместе со своим жильем будет унесен в открытый океан. Во всем этом у нас нет ни малейшей уверенности.
Наш лагерь находится (во всяком случае, должен бы находиться) среди морских льдов, на половине прямой линии между южным выгибом островов Седова и мысом Кржижановского на острове Октябрьской Революции. Термометр внутри палатки, когда в ней не горит примус, показывает от 30 до 32° мороза, а вчера температура падала до — 39°. Метель такая, что даже днем трудно что-либо рассмотреть, а ночью нас окружает непроглядная бушующая тьма. Она гудит, свистит, стонет и со скоростью курьерского поезда несется куда-то в неизвестность. В темноте не видно собственных рук. Откройся под нотами трещина, и не заметишь ее — шагнешь в полной уверенности нащупать твердую опору. Правда, при таком ветре не только нельзя шагнуть, но и просто встать на ноги. Может быть, это и к лучшему. Ползать сегодня безопаснее, чем ходить. Руками можно ощупать появившуюся трещину и таким образом избежать риска нырнуть в воду.
— Эх, и стругает, любо-дорого! Не то сбесилась, не то боится на свидание к лешему опоздать! — восхищается охотник метелью.
И тут же совсем другим тоном добавляет:
— Хотел бы я знать, где мы сейчас находимся? Не может так случиться, — метель стихнет — глядь, а мы перед Архангельском? Прямо к набережной причаливаем — встречайте, мол, полярных героев! Вот было бы здорово!
Интерес к местоположению нашего лагеря далеко не праздный. Мы знаем, где остановил нас шторм, но где находимся сейчас, не имеем ни малейшего представления. Хочется верить, что лагерь все еще на прежнем месте. Пожалуй, мы даже и верим в это. Но наша вера не подкреплена ничем, кроме собственного желания оставаться на месте. Многое заставляет опасаться, что положение уже изменилось или может измениться в любую минуту далеко не в нашу пользу. Морские льды в этом году слабые и беспрерывно передвигаются, а ветер уже более 50 часов со страшной силой несется с северо-востока, то-есть со стороны Земли. Он может оторвать припай, выгнать льды из залива Сталина, а вместе с ними выбросить в открытое море и наш лагерь.
Это было бы очень неприятно, хотя до безнадежности положения еще далеко. Если нас и унесет в море, но лед под нами не будет смят вместе с лагерем, то гибель, тем более немедленная, пока не угрожает. Полярная зима в самом разгаре. Морозы еще скуют льды. И мы, располагая трехнедельным запасом корма для собак (при катастрофических обстоятельствах он превратится в продовольствие для нас), сможем выбраться на Землю. Но такие приключения нас совсем не привлекают. У нас нет никакой охоты прерывать работу и пускаться в более чем рискованное плавание.
Поэтому мы с надеждой думаем об окружающих нас торосах. Перед тем как начала бушевать метель, мы видели, что в некоторых местах торосы громоздятся холмами высотой в 14–15 метров. Возможно, что некоторые из них стоят на мели и смогут удержать льды при любой буре.
Сегодня утром в восемнадцати шагах от палатки появилась трещина. Она разделила пополам участок, где расположились на ночлег собаки, и к концу дня расширилась до 30 сантиметров. Медленное расширение служит хорошим признаком: повидимому, трещина — чисто местного характера, и льды еще не пришли в движение. Однако появление трещин напоминает об опасности. Надо быть в полной готовности на случай резкой передвижки льдов.
Решили откопать из-под снега сани, чего бы это нам ни стоило. Ведь на санях все наши запасы, необходимые при вынужденном плавании.
Ветер валил с ног, вихрь не давал дышать, 35-градусный мороз казался нестерпимым, на лице каждые пять минут образовывалась ледяная маска. Еле удерживаясь на коленях, мы долбили сугроб, а метель взамен одной отброшенной нами лопаты снега бросала целый сугроб.
Мы пытались сделать невозможное, пока не выбились из сил и не убедились в полной тщетности своих усилий.
Но примириться с таким положением и отдать себя на волю судьбы было не в нашем характере. Отдышавшись в палатке и выпив по чашке чаю, мы возобновили борьбу с беснующимся вихрем.
На этот раз мы избрали другую тактику. Вместо лопат вооружились ножовкой. Лежа на снегу, с наветренного края сугроба, под которым были погребены сани, мы начали выпиливать большие снежные кирпичи и складывать из них стенку, точно так же, как московские строители сооружают дом из шлако-бетонных блоков. Первые два ряда кирпичей удалось положить не поднимаясь. Третий ряд положили, стоя на коленях. Потом мы вынуждены были встать на ноги. Но теперь уже помогала возведенная метровая стенка. Ветер прижимал нас к ней, точно листы бумаги, и надо было сделать усилие, чтобы оторваться от нее и снова лечь на снег.
Буря крутила вихри, ветер оглушал воем, словно стараясь превратить нас в пыль и унести вместе со снегом, но наша стенка все же росла. Через час она полукруглым барьером, высотой более полутора метров, опоясала то место, где были занесены сани. За стенкой образовалось относительное затишье. Мы довольно быстро откопали сани и, чтобы вновь не завалило сугробом, подняли их на снежную стенку и как следует укрепили. Собак разместили под защитой стенки.
Теперь, в случае резкой передвижки льдов или опасности торошения, можно было в одно мгновение сдернуть сами со снежной стенки и принять нужные меры.
Когда все было сделано, нас охватило чувство невольной гордости, сознания собственной силы, и мы еще долго не уходили в палатку, лежали вместе с собаками под защитой возведенной стены, курили трубки и любовались результатами своего труда. Журавлев даже запел:
— Будет буря, мы поспорим…
Голос потонул в гуле бури. Охотник махнул рукой и прокричал:
— Ладно, ладно! Шумишь ты громче, а мы все-таки сильнее. Посмотри-ка, где сани!
Сугроб вокруг палатки все рос. Откапывать ее было бесполезно, а переносить на другое место слишком рискованно. К тому же сугроб защищал ее от ветра и помогал сохранять внутри кое-какое тепло.
Под вечер мы вернулись в палатку. Ночь решили спать по очереди. Бодрствующий должен следить за поведением льда хотя бы возле палатки.
* * *
Возникает вполне уместный вопрос: почему в такую непогодь мы оказались на морских льдах вместо того, чтобы сидеть в своем теплом домике?
Постараюсь ответить. Только вот руки коченеют. Их часто приходится подносить к шипящему примусу или прятать за пазуху, иначе пальцы отказываются держать карандаш. Сам я хорошо укутан в олений мех, ноги защищены спальным мешком. Буря попрежнему гудит, и, по всем признакам, хватит времени на подробный рассказ. Трещина в районе палатки пока не расходится, толчков льда не чувствуется. Это дает некоторое право думать, что наш лагерь продолжает оставаться на неподвижных прибрежных льдах.
Мы недавно сделали вылазку из палатки, но вокруг был ревущий мрак, и мы ничего не увидели. После ужина Журавлев залез в спальный мешок и немедленно заснул. Кроме гула бури, ничто сейчас не нарушает покоя. Можно неторопливо вести рассказ. Это поможет мне скоротать часы ночного дежурства.
…Вторая полярная ночь кончилась. В конце ее, как и в прошлом году, прошла полоса сильных метелей. Мы было потеряли надежду своевременно увидеть долгожданный восход солнца. Но Арктика все же не лишила нас такого удовольствия.
К вечеру 20 февраля очередная метель стихла, налетевшая вслед за ней полоса тумана быстро рассеялась, и на небе остались только редкие клочья высоких облаков. Всю ночь горело яркое полярное сияние. Даже утром 21-го на небе то и дело появлялись и исчезали то маленькие, еле заметные, то огромные и яркие пятна малинового цвета. Потом начался рассвет. Южная часть небосвода постепенно стала окрашиваться в медно-зеленый цвет.
После завтрака мы уже не возвращались в домик. К полудню, чтобы как-нибудь разрядить нарастающее нетерпение, затеяли стрельбу в цель. К этому времени над горизонтом легла розовая полоса. Она медленно, но беспрерывно разгоралась. Отрываясь от стрельбы, мы следили за небом. В раскраске горизонта начали появляться оранжевые тона. Они делались все ярче, охватывали своим пламенем все больший сектор небосклона. Потянул ветерок. Заснеженные льды закурились поземкой. Над густыми фиолетовыми тенями, лежавшими на льдах, снежная пыль казалась розовым туманом. Сквозь эту дымку было видно, как на фоне багровой зари вырос высокий огненный столб, потом из его основания брызнули настоящие солнечные лучи и, наконец, показался край самого солнца. В полдень оно вышло полностью.
Брызнули первые лучи солнца. Кончилась четырехмесячная ночь.
Мы стояли и, не отрываясь, смотрели на огненный диск. В нашем взгляде сливались многие чувства: тоска по солнцу и людям, по светлой родине, по весне, по шумной Москве, по лесам, по всему знакомому и дорогому с первых дней детства. Казалось, что где-то в глубине сердца таился дружеский упрек солнцу за то, что оно пряталось от нас целых четыре месяца.
Солнце скоро исчезло за горизонтом. Но огненный столб напоминал, что завтра мы вновь увидим багряный диск.
При свете солнца мы успели заметить, что наши лица стали бледнее, чем четыре месяца назад: загар с кожи сошел.
Этим собственно и исчерпывались все перемены, происшедшие с нами за вторую полярную ночь. Эта ночь, как и первая, прошла благополучно, даже легче, потому что мы испытывали меньшее напряжение. Все мы были здоровы, полны сил и воли, готовы к новым походам.
С появлением солнца мы намечали продолжение исследовательских работ.
В прошлом году была выполнена самая трудная часть этой работы. Ночные поездки и особенно последний маршрут, вторую половину которого мы шли по пояс в ледяной воде, потребовали от нас предельного напряжения сил и полного использования скромных средств, имевшихся в нашем распоряжении.
Все же и в новом сезоне предстоит очень серьезная работа. Надо исследовать и положить на карту острова Большевик и Пионер. По нашим расчетам, они составляют третью часть всей Северной Земли. Остров Пионер, расположенный совсем близко к нашей базе, не вызывает особого беспокойства. Но работа на острове Большевик обещает быть значительно труднее. Ближайшая точка его отстоит от базы экспедиции почти на 300 километров. Это и осложняет план его исследования. Маршрут вокруг острова, включая путь к нему и обратную дорогу, должен составить от 1100 до 1250 километров. Как и в предыдущий сезон, мы не можем сразу поднять необходимое снаряжение и продукты на весь поход. Рассчитывать же на попутную охоту — значит безрассудно рисковать успехом работы. Охота может быть и обильной и скудной. Это нас совсем не устраивает. Надо действовать наверняка, насколько позволяют наши силы и возможности. Для этого мы должны воспользоваться опытом минувшего года, то-есть создать продовольственные депо на будущем маршруте.
Расчеты по оборудованию депо не отличаются большой сложностью. Для съемки острова Большевик потребуется пройти не более 700 километров. При средней скорости движения в 20 километров в сутки, с учетом задержек на определение астрономических пунктов, остановок из-за метелей и туманов, придется пробыть на острове от 30 до 35 суток. Следовательно, на этот срок мы должны запасти на острове собачьего корма, топлива и продовольствия. Путь к острову и возвращение займут 15–20 суток; значит, надо прибавить еще пеммикана и на эти дни, разбросав его мелкими партиями на будущей дороге. Таким образом, предстоит забросить на линию будущего маршрута около 600 килограммов корма для собак и топлива. К этому надо прибавить лагерное и рабочее снаряжение, продукты для людей.
Поэтому еще в конце полярной ночи мы перебросили большую часть груза на восточную оконечность островов Седова, намереваясь с появлением солнца продвинуть груз сначала на остров Октябрьской Революции и уже потом, третьим рейсом, пройти дальше на юг, перебраться через пролив Шокальского и устроить продовольственные склады на самом острове Большевик. По нашим расчетам, для этого предстоит посетить остров два раза, чтобы оборудовать один склад в его северной части, а другой — в юго-западной. Исследование острова надо начать с запада, чтобы после съемки южного берега выйти к восточному с облегченными санями. Берег этот — высокий, горный, а состояние льдов для путешествия на собаках обещает быть наименее благоприятным, — значит, восточную часть маршрута надо проделать по возможности налегке.
Мы ожидали появления солнца, чтобы сразу начать работу по подготовке последнего этапа съемки Северной Земли с расчетом закончить эту подготовку к 1 апреля, чтобы 10 апреля выйти в самый большой из наших маршрутов. Но Арктика спланировала по-своему. После восхода солнца одна за другой начались метели. Они налетали почти беспрерывно и не выпускали нас с базы вплоть до 3 марта. Особенно свирепый шторм разыгрался в ночь на 29 февраля, мы прозвали его Касьяновой бурей. Буйный снежный вихрь несся со скоростью, превышающей 20 метров в секунду. Сложилась погода, о которой говорят: «света белого не видно». При 35-градусном морозе такую погоду трудно было переносить даже на базе. Метель буквально душила. И это продолжалось почти трое суток.
После метели Арктика преобразилась. Вверху не осталось ни одного облачка. По утрам еще задолго до восхода солнца небо окрашивалось в характерный для наступления полярного дня нежный медно-зеленый цвет, потом становилось бирюзовым; а вечерами, когда солнце уходило на покой, на небе вновь появлялись зеленовато-голубые оттенки. Они сгущались, приобретали цвет вороненой стали, и на этом фоне загорались необычайно яркие звезды. Барометр держался хорошо. Казалось, все предвещало длительное затишье.
Мы решили, что время наступило, и 3 марта выступили в поход.
Новая страда началась.
Первую ночь мы провели в 30 километрах от базы, у берегов островов Седова. На следующее утро, чтобы сократить путь километров на тридцать и выгадать целый переход, мы не пошли в глубь залива Сталина, а направились через морские льды, по прямой линии, на мыс Кржижановского. Высокие гряды торосов располагались здесь, как правило, параллельно нашему курсу и почти не мешали передвижению.
В минувшую полярную ночь у нас не было необходимости предпринимать большие переходы. Самые продолжительные поездки на собаках не выходили за пределы островов Седова и не превышали 60 километров. Для нас они были скорее развлечением, чем работой. И теперь мы, стосковавшись по длительной дороге, рвались вперед. Нас радовал и ледовый простор, и медно-зеленое небо, и застывший в неподвижности воздух, и быстрый бег собак; а мороз казался такой же незначительной помехой, как и окружающие нас холмы торосов.
С утра попрежнему стоял полный штиль, термометр показывал — 40°, небосвод был совершенно чистый, и ничто не предвещало перемен. Потом мы любовались разгорающейся зарей и наблюдали, как из-за горизонта выплывал четко очерченный, полный диск солнца.
Но все хорошее скоро закончилось. После полудня с северо-востока налетела метель, покрепче той, которую мы пережидали перед отправлением в поход. Буран нагрянул, точно смерч, и через четверть часа ничего не осталось от спокойной обстановки последних двух суток.
Теперь идут уже третьи сутки, как метель бушует со страшной силой, держит нас на месте и заставляет гадать: где же мы находимся — все еще у берегов Северной Земли или, как говорит Журавлев, уже приближаемся к Архангельску?
…Пока писал, руки у меня совсем закоченели, хотя я несколько раз и прерывал записи. Но все же это занятие помогло мне скоротать часы.
Время уже заполночь. Попрежнему гудит метель, а за палаткой тот же бурлящий черный ад. Лед под нами цел, толчков не чувствуется.
Пора заступать на дежурство Сергею. Он будет прислушиваться к бушеванию метели, следить во тьме за льдами, а я заберусь в спальный мешок и засну с надеждой на то, что утром положение улучшится.
* * *
Проснулся от боли в ноге. Низ моего спального мешка был завален свежим снегом. Журавлев, весь белый, точно мельник, стоя на коленях, сбивал с себя снежную пудру. Лицо его было мокро, а с бровей свисали длинные ледяные сосульки.
Он только что делал вылазку: хотел «посмотреть», что делается «на улице». Выход из палатки оказался занесенным сугробом, и Журавлев, чтобы выбраться наружу, должен был отгрести снег внутрь палатки и почти по пояс завалить меня.
Сейчас он только что вполз обратно.
— Ад, настоящий ад! Еще хуже, чем вчера, — услышал я вместо утреннего приветствия. — Палатку совсем сровняло. Боялся — не найду ее и ползал с веревкой. Словно Иван-царевич с клубком ниток. Все собаки опять под сугробом. Ветер не дает подняться, даже на коленях не устоишь…
— Потому ты и навалился на меня? — перебил я, выдергивая свою ногу из-под его колена.
Сергей попытался отодвинуться в сторону и тут же уперся в противоположную стенку палатки. Наше жилище, придавленное сверху сугробом, а внутри наполовину загроможденное ворохом снега, стало очень тесным.
— Как трещина?
— Добрался до нее на четвереньках. Обратно еле дополз. Вся засыпана снегом, не расходится. Что-то удерживает льды.
— Значит, доброе утро!
— Да, добрее не придумаешь!
Так наступило утро 7 марта. Часы показывали 8.
Мы очистили от снега одежду, сложили ее в еще свободный угол палатки и приготовили завтрак. Потом кое-как выгребли из палатки снег и расчистили выход. Он теперь уходил вертикально вверх и напоминал узкий колодец. С трудом мы выбрались наружу.
Журавлев был прав. Метель свирепствовала еще сильнее, чем накануне. Ветер не изменил направления. У палатки скорость ветра достигала 28 метров, а когда мы выползли на гребень прикрывавшего лагерь тороса, анемометр показал 34 метра в секунду. Это означало, что жестокий шторм перешел уже в ураган. По шкале Бофорта, принятой моряками для классификации движения воздуха, ураганом называется ветер со средней скоростью более 29 метров в секунду, или более 105 километров в час; такой ветер называется еще и 12-бальным. Выше этого балла показателей на шкале нет. А в графе «влияние ветра на наземные предметы» о ветре со средней скоростью в 23 метра в секунду (крепкий шторм) сказано: «вырывает с корнем деревья»; жестокий шторм со средней скоростью в 27 метров в секунду «производит большие разрушения»; ураган более 29 метров в секунду (какой бушевал у нас) «производит опустошения». К счастью, ни разрушать, ни опустошать у нас было нечего. Наша палатка была защищена от урагана наметенным над ней сугробом. Беспокоило лишь одно: удержались бы льды.
Я вспомнил ураган, пережитый нами в мае прошлого года севернее мыса Ворошилова, когда Журавлев, болевший снежной слепотой, сидел с завязанными глазами. Тогда ветер вблизи лагеря, расположенного под защитой айсберга, достигал скорости 27 метров, а на открытом месте несся с быстротой 37 метров в секунду. Но тогда не было снега, о чем мы сожалели: хотелось посмотреть картину метели при таком ветре.
Сейчас эта «картина» была перед нами. Метель хлестала в лицо, жгла его, точно раскаленным железом, захватывала дыхание, ревела и, казалось, хотела смести и уничтожить все на своем пути.
Ураган захватывал своей мощью, заставлял даже любоваться собою и забывать о серьезности нашего положения.
Но все же наступил кризис. Буря не могла бесконечно бушевать с такой яростью и достигла своего предела. К полудню силы ее начали иссякать. В сплошной, беспрерывный рев начали врываться визг и свист; это говорило о том, что ветер становится порывистым. Еще через час уже слышалось завывание. Лишь время от времени ураган вновь пытался свирепствовать, как бы силясь сохранить прежнюю мощь.
К 15 часам ветер склонился к востоку, скорость его уже не превышала 6 метров и только отдельные порывы вздымали снег и пронзительно свистели.
Метель кончилась.
Теперь можно было осмотреться. На западе и юго-западе большими пятнами темнело водяное небо — признак открытой воды. С высоты торосов мы увидели крупное разводье всего лишь километрах в двух-двух с половиной от нашего лагеря. Нашего лагеря вскрытие льдов не достигало. Трещина — не в счет.
Откопать палатку и собак теперь уже было не трудно. Скоро мы пустились в путь. Продолжавшаяся поземка досаждала собакам, но мало беспокоила нас. Небо затянуло облаками. Сразу потеплело. Термометр показывал только 25° мороза.
Такой мороз при скорости ветра в 6 метров обычно дает себя знать, но в этот день он казался нам незаметным. Мы пересекли несколько свежих узких трещин и, приближаясь к Земле, попали в полосу рыхлого, убродного снега. Он в огромном количестве был сброшен бурей с ледникового щита и не успел смерзнуться. Путь по такому снегу очень труден. Потому мы и не замечали мороза. Но когда мы, уже в темноте, выбрались на мыс Кржижановского, где отпала необходимость тащить на себе тяжелые сани, мороз сразу почувствовался по-настоящему. Первое, что мы сделали, — установили палатку и сбросили с себя мокрое белье.
Процедура переодевания при 25-градуоном морозе мало приятна, но как хорошо чувствуешь себя в сухой одежде!
Пока я, лежа в мешке, вел запись, Сергей, тоже не вылезая из мешка, успел приготовить «мечту». Нет сомнения, что заснем мы достаточно крепко. А утром, сложив припасы, повернем, вероятно, обратно на базу за очередной партией груза.
* * *
Обратный путь в 120 километров на пустых санях проделали за два перехода. В первый день, покинув мыс Кржижановского, поднялись вдоль кромки ледника к северу, обошли стороной полосу убродного снега, потом пересекли залив Сталина и вечером, в начавшейся новой метели, разбили лагерь на полуострове Парижской Коммуны.
Утром нас встретил ветер скоростью в 15 метров при 20-градусном морозе и тучах снежной пыли. Это была нешуточная метель. Но после того, что мы пережили на морском льду, такая метель не могла удержать нас на месте. Правда, пурга неслась с запада, била нам прямо в лоб, но путь был знаком, сани легки, и мы решили пробиваться к дому.
По очереди выходя вперед, чтобы пробить задней упряжке дорогу, мы шли против метели. К вечеру она, точно поняв наше упорство и бесполезность своих усилий, неожиданно стихла. Около полуночи, в полной темноте, мы подкатили к домику.
— Где вас захватила метель? — был первый вопрос, которым встретил нас Ходов.
В районе базы она бушевала немногим более двух суток и была заметно слабее. Ветер только в отдельные моменты достигал скорости 22 метров. Очевидно, мы с Журавлевым попали в самый центр воздушного потока. На базе ветер сорвал антенну, разметал с вешал медвежьи шкуры и совсем занес вход в домик.
В комнате, при свете, мы были озадачены восклицанием:
— Да вы обморозились!
Мы взглянули друг на друга и убедились, что кожа на лицах почернела. Журавлев долго рассматривал себя в зеркало и недоумевающе повторял:
— Вот лешой! Да где же это прихватило? Даже не заметил.
Удивлялся он так, словно вернулся обмороженным из теплых стран.
К счастью, обморожение было поверхностным. То, что мы испытали за трое суток, сидя на льду, могло обойтись нам гораздо дороже.