35
В городе тихо и темно. Трехэтажное здание тюрьмы высилось над городом угрюмым замком. Вокруг тюрьмы толстая кирпичная стена.
Отряд остановился возле большого деревянного сруба.
— Ефим, спрячьтесь тут и ждите нас.
Филя, Павел, матрос Роман и я тихо прошли на угол к конторе. Синий деревянный дом, огороженный палисадником; в одной из комнат виден огонек. Лампа где‑то в глубине, возле задней стены. В окне мелькает тень.
— Роман, посмотри в окно — один человек или еще кто?
— Один. Толстый.
— Он, — говорит Филя, — я его видел, на деревяжке.
Всматриваюсь и я. Да, один. Сидит за столом. На стене телефон. Вдруг во дворе тревожно залаяла собака. Качнулась тень начальника тюрьмы.
— Роман, — шепчу я, — беги за ребятами. Выстрой их вроде караула.
Мы отошли в сторону. Как начать разговор? Поверит ли? Если не поверит, в дверях же и схватить его. Лишь бы открыл дверь.
— Павел, коль войдем в комнату, стань возле телефона.
Из‑за угла вышел отряд. Повернул на дорогу, остановился против конторы. Вновь залаяла собака.
— Филя, идите и вы с Павлом к отряду. Станьте сзади.
Подхожу к двери конторы. Дверь плотная, широкая.
Легонько стучу… Стою, жду. Сердце замирает. Нет, не идет. Стучу громче… Шаги неровные, тяжелые. Скрипит деревянная нога начальника. Вот щелкнул крючок, шаги уже в сенях. Сейчас откроется дверь… Горло мне перехватило. Выдержу ли?
— Кто? — спокойный голос за дверью.
Передохнув, тоже спокойно отвечаю:
— Караул, гражданин начальник.
— Какой караул? — спрашивает, не открывая двери.
Только тут я заметил в двери небольшое квадратное отверстие. Значит, начальник видит меня. Видит, наверное, и всех нас. Что делать?.. Я говорю смелее, решительнее:
— Воинский прислал… усиленная смена.
— Усиленная? Почему?
— Ничего не знаю, — ответил я.
Молчание. Наверное, он все еще рассматривает нас.
— Прикажете обратно, гражданин начальник? — решительно спрашиваю я.
— Подождите.
Мелькнуло: теперь пойдет и позвонит. Правда, воинского нет, но там… Что это? Щелкает замок, отодвигается засов и… открывается дверь. В двери стоит начальник — тучный, приземистый. Эх, сразу бы его схватить! Но он успеет скрыться.
— Вы кто? — спросил он меня.
— Караульный начальник, — беру я под козырек. — В ваше распоряжение прибыло двенадцать человек.
— Странно… — задумчиво проговорил начальник тюрьмы. — Ах, да, — спохватился он. — Хорошо! Пройдите к воротам.
— Слушаюсь, — ответил я и, когда он скрылся за дверью, махнул своим, чтобы шли к воротам.
Сам же стал против окна, смотрю. Одевается. Не звонит. Подбегаю к ребятам.
— Ну, братцы, держитесь. Вспомните, как по правилам сменяются часовые.
Огромная железная пасть тюрьмы заперта изнутри. Ребята вплотную подошли к воротам. Скрипнуло и открылось окошечко. Глянуло лицо часового. Отряд, как отряд. Все в шинелях, с винтовками.
Загрохотал ключ. Загрохотал так, что, казалось, эхо раздалось по всему городу. Прогремел тяжелый засов, и вот открывается дверь в боковине ворот. Первым вхожу я, козырнув привратнику, за мной через железную высокую рейку шагают остальные. Когда все вошли, я вполголоса скомандовал построиться. Выстроились. Дальше что? Сзади нас закрыли дверь. Мы взаперти. С четырех сторон стены, в середине тюрьма. Начальник тюрьмы разбудил караульного. Тот спросонья виновато улыбался.
— Воинский прислал усиленный караул, — сказал ему начальник тюрьмы. — Смените часовых.
— Слушаюсь, — ответил караульный.
— Троих оставьте здесь, — сказал мне начальник тюрьмы, — остальных внутрь.
— Слушаюсь, — ответил и я, оставляя во дворе тюрьмы Филю, Павла, Романа. Сменившиеся часовые зашли в будку для караула.
Оставив еще трех в нижнем этаже, мы пошли на второй. Мраком, сыростью и застоявшимся запахом плесени обдало нас. Невольно подумалось: сколько же в ней, в проклятой тюрьме, построенной по указу Николая Первого, перебывало народу? Всматриваюсь в длинные узкие коридоры. Горят керосиновые лампы.
— Здесь тоже троих, — говорит начальник тюрьмы, — остальные на третий.
Часовые вместе со своим караульным сошли вниз. Через некоторое время, когда начальник тюрьмы объяснил обязанности нашим, мы с ним пошли обратно. Он, огромный, тучный, спускается, стуча деревянной ногой. А мне снова жутко. Где, в каких камерах сидят наши? И скоро ли уйдут часовые, которых мы сменили? Правда, их всего шесть человек, но они вооружены. Скорее бы уходили, черт их возьми!
Когда вышли во двор, вздох облегчения невольно вырвался у меня: шесть солдат стоят лицом к воротам. Караульный начальник идет ко мне:
— Примите ключи!
Дверь открыта, они выходят. Я торопливо закрываю за ними, но в темноте никак не могу задвинуть засов.
Подходит начальник тюрьмы и сам запирает.
— Вы еще не бывали караульным в тюрьме? — добродушно спрашивает он.
— Не доводилось, гражданин начальник.
— Да, дела–а, — вздохнул он.
— Где прикажете находиться мне? — спросил я.
— Пойдемте в контору, — предложил он.
Филя кашлянул рядом. Я тоже кашлянул, поняв его.
— Пойдемте! — говорю. — Сейчас, только закурю, — и полез в карман.
Скрипя деревянной ногой, начальник тюрьмы зашагал к конторе, а я тем временем вполголоса шепнул Филе:
— Как только скроемся в сени, — бегом!
Около конуры лежал огромный пес. Узнав хозяина, он ласково заурчал. На цепи он или спущен? А начальник тюрьмы уже стоит в дверях, дожидаясь меня. Быстро подхожу, он пропускает меня и хочет запереть дверь. Вот этого я и не предвидел. Роняю папиросу с огнем, нагибаюсь и никак не могу схватить. Уже топот наших, лай собаки. Вот ребята возле двери. Я быстро открываю ее. Начальник тюрьмы удивленно отступает.
— Что случилось? Вы что? — увидел он Филю и Павла.
Они, как по команде, вскидывают винтовки и направляют штыки на начальника тюрьмы. Схватившись за косяк, он оборачивается ко мне.
— Что… что… это?
— Ничего, — говорю тихо, — пойдемте в контору. Оружие при вас?
— Не–нет.
— Верим, — говорю я. — Ничего не бойтесь, Виктор Владимирович, открывайте контору, принимайте гостей.
На столе горит небольшая лампа. Я указываю начальнику на стул в углу. Он почти падает на него, и слезы текут по его щекам.
— Виктор Владимирович, что с вами?
— Кто… вы? — едва выговорил он.
— Не бойтесь, ничего плохого вам не будет. Вышло маленькое недоразумение. Кто мы, спрашиваете? Фронтовики. Зачем пожаловали? А вот зачем: дура, земская управа, арестовала большевиков и направила их к вам. А разве можно в одиночках вести конференцию? Ворам, конокрадам, верно, место в тюрьме, но большевикам — за что? Они ничего не крали, никого не убили. Ну, не поладили с эсерами, так за это их в тюрьму? Закурите, пожалуйста.
— Спасибо… Как же та–ак? Я‑то… я‑то опростоволосился как…
— Что сделаешь, Виктор Владимирович, и нам не легко было… рисковать.
— Да, — вздохнул начальник тюрьмы, — смело вы… Но ведь теперь мне… самому тюрьма.
— Ничего не будет. Вы инвалид войны?
— Японской.
— А мы немецкой. Инвалид инвалиду брат.
— Чьи вы, откуда?
— Нашего уезда, Виктор Владимирович.
Неожиданно зазвонил телефон. Начальник тюрьмы попытался было встать.
— Минуточку, — предупредил я его, — не беспокойтесь…
Беру трубку и хрипловатым голосом, подражая начальнику тюрьмы, говорю.
— Вас слушают.
— Это вы, Виктор Владимирович? — раздается старческий голос.
— Я.
— Вы не узнали меня?
— Нет.
— Знаете ли, я вас тоже. Это я… секретарь управы.
Черт возьми1 Какой управы? Их две — земская и городская. Закрываю трубку и быстро спрашиваю начальника тюрьмы:
— Старик какой‑то. Секретарь управы. Как его зовут?
— Николай Иванович… земской, — ответил он.
Кричу в трубку.
— Да–да, Николай Иванович. Что‑то у вас с голоском случилось?
— Понимаете, першит… И у вас тоже?
— Я совершенно охрип. В бане был. Вы что поздно?
— Как–кая новость, слышали?
— Как же, как же, — говорю я.
— Да–да, что только будет!.. Керенский сбежал, министров арестовали.
Дух у меня захватило. Чуть не своим голосом повторяю:
— Керенский сбежал, министров арестовали… Да–а. Выходит, Николай Иванович, Временное правительство кончилось?
— Позо–ор. А все большевики. Все они, захватчики, — дребезжит в трубку старческий голос. — Вы пока держите все это в секрете.
— Что вы, что вы, Николай Иванович, разве можно, — говорю я. — Только как с арестованными большевиками?
— Пуще глаза стерегите, — повысил голос старец.
— Так, так…
Поворачиваюсь спиной к начальнику тюрьмы, закрываю трубку и вполголоса говорю, как бы переспрашивая:
— От греха лучше выпустить?
Снова оборачиваюсь лицом к начальнику тюрьмы и продолжаю:
— Хорошо, Николай Иванович. Так и сделаю. Спасибо, что позвонили. Поправляйтесь. До скорого свиданья.
Вешаю трубку, даю отбой и радостно говорю:
— Виктор Владимирович, поздравляю. Временное правительство свергнуто. Давайте и мы не терять времени.
…Освобожденные остановились во дворе тюрьмы,, около ворот. Всех их человек тридцать. Здесь же стоял и начальник тюрьмы. Испуг у него, кажется, прошел. Он даже пытался заговорить с Гришкой.
— Виктор Владимирович, вы можете идти, — сказал я ему. — Чтобы не было вам скучно, дадим двух парней. Леня! — позвал я, — и ты, Вася, — окликнул брата, — вам поручается охранять начальника тюрьмы. В контору никого не пускать, а по телефону будут звонить — начальника не тревожить. Идите, Виктор Владимирович. Вы, конечно, понимаете, что я сказал?
Поклонившись, начальник тюрьмы ушел, следом за ним направились Ленька и мой брат.
— Значит, товарищи, — начал один из освобожденных, — мы свободны. Спасибо вам, товарищи! И за весть о свержении правительства Керенского спасибо. Что сейчас делать? Немедля захватить земскую управу, почту, милицию и воинский гарнизон. Я иду в гарнизон. Мне нужно человек шесть–семь…
— Товарищ Шугаев, — окликнул его Григорий, — может быть, пока наши камеры не остыли, членов управы туда?
— Сколько нас? Человек тридцать? Можно одновременно. Вам поручается распределить остальных. Квартиры членов земской управы товарищ. Барышников знает. Гласных: врача, ветеринара, учителей гимназии не трогать.
Разбились на отряды. Шугаев со своими отправился к начальнику гарнизона; Филя — в здание милиции; Григорию, Рахманову и мордвину из нашего села — Михалкину — каждому по три человека — арестовать председателя и членов земской управы. Игнату с Авдоней — на мост. Мне с Павлом и Степаном — занять почту и — в первую очередь — телефонную станцию.
Бесшумно вышли из тюрьмы, оставив двух часовых, и разошлись в разные стороны.
Спит уездный город, спит крепко. Полночь. Втроем тихо шагаем по тротуару. Почта рядом с церковью, телефонная — в пристройке земской управы. Идем и чутко прислушиваемся. Больше всего беспокоит нас воинский гарнизон. Не будет ли боя? Может быть, у них пулеметы?
Темнокрасное здание земской управы стояло на большой площади. По одну сторону его — каменное двухэтажное здание казначейства, по другую — тоже двухэтажное здание гимназии. Ворота с одной стороны — к электростанции и типографии, с другой — к телефонной станции. Как пробраться туда? Стучу в ворота. Никто не выходит. Может быть, телефонная закрыта? Все равно надо ее захватить. Снова стучу, снова молчание. Присмотрелся: в воротах, оказывается, калитка. Она закрыта. А это что? Дернул за проволоку. Во дворе гулко звякнул колокол. Ждем, прислушиваемся. И еще, раз за разом, резко. Кто‑то хлопнул дверью, бежит, дверь торопливо открывается. Когда уже вошли, старик сторож догадался спросить:
— Кто?
— А ты кто? — сердито набросился я на него.
— Сто–орож управы.
— Какой же ты сторож? Кто тебе разрешил спать?
— Я… я не спал.
— Как не спал? Даже лицо опухло. Разве так сторожат? Знаешь, какое время?
— Время, верно…
— Верно… верно, — передразнил я. — На телефонной тоже спят?
— Кажись, одна… спит.
— Доложу воинскому.
Сторож, деревенский мужик, топтался на месте. Он, бедняга, порядочно струсил.
— Ладно уж, не скажу. Пойдем.
Семеня и поправляя шапку, старик направился впереди нас. В двух окнах телефонной огонек. Вход с крыльца открыт, но дверь в сени на крючке.
— Откройте! — постучал сторож.
Дверь открылась. Первым вошел сторож, за ним я, потом Павлушка. Две девушки с удивлением уставились на нас, а, увидев сзади нас Степку, одна даже вскрикнула. Еще бы! Мы‑то с Павлом без винтовок, и люди, как люди, а этот — страшилище в синих очках, да еще с ружьем. И все это в полночь.
— Здравствуйте, барышни, — раскланялся я с ними.
— Здравствуйте.
— Не ждали гостей?
— Вы зачем к нам?
— Чтобы не скучно вам было. Ну, караульные, можете закурить. Кстатй, и сторожа надо угостить. Держи, отец, папироску.
Телефонная станция молчала. Коммутатор пуст. Кому звонить в такое время? Еще не скоро начнется день. Но зато какой это будет для города день! Спят его жители, спят и видят разные сны. И никому не приснится то, что увидят они утром.
— Отец, что это там на скамье?
На скамье стоял медный, хорошо начищенный чайник. На подносе два прибора.
— Согреть? — предложил сторож.
— Отец, у тебя доброе сердце.
Барышни о чем‑то зашептались.
Сторож взял чайник и вышел.
Я шепнул Павлушке:
— Иди посмотри за ним. К воротам глянь, улицу послушай.
— Солдатики, а вы чьи будете? — вдруг спросила меньшая.
— Мы чьи? Мы… питерские.
— Ой, да–альние. А вы… кем там были?
Ишь ты, о чем, наверное, шептались. Посмотрев на Степку, который, прислонившись к стене, зажал между ног винтовку, я ответил не спеша:
— Этот чародей учился в духовной академии. Папаша у него архиепископ.
Девушки переглянулись и расхохотались.
— Чему смеетесь?
— У архи… архи–епи–скопа, — никак не выговорит маленькая, — они не женятся.
— Тьфу, перепутал. Сын архимандрита… Что? Тоже ходят неженатыми?.. Словом, отец у него порядочный.
— Верим, верим. А вы? Вы, наверно, вольноопределяющийся?
— Сразу верно.
— Кто у вас папа и мама?
— Мой папа горный инженер, мама держит пекарню.
— Пекарню? — удивилась младшая. — Зачем?
— А, знаете, моя мама горячие сайки обожает…
Старшая молчала.
— Третий кто? — не унималась маленькая.
— Кузнец, — ответил я.
— Фи, не люблю кузнецов.
— Ужасный народ, — подтвердил я. — Лицо и губы всегда в саже…
Одна из пуговичек на коммутаторе затрепетала.
— От председателя управы, — с некоторой тревогой шепнула старшая. — Центральная. Кого?.. А кто просит?
Молчание. Она обернулась к нам. В глазах недоумение. И я насторожился: что там, в квартире председателя произошло?
— Как фамилия? — спрашивает старшая. — Конечно, нам все равно. Любого?..
Она протянула трубку, положила ее на барьер.
— Вас.
— Меня? — я толкнул Степку, он уже дремал. — Слушаю… Да, я… Караул на месте.
— Посмотри, телефонистки не в наушниках?
Взглянул на барышень. Они хотя не смотрят, но вижу, что внимательно слушают.
— Нет, нет.
— Знаешь, откуда я звоню?
— Конечно.
— Пришлось через забор лезть, дверь ломать. Крик был на весь дом. Словом, отправили.
— Ас норда какой ветер? — намекнул я на гарнизон.
— Пока ничего. Сейчас идем в другое место.
— Про трубку не забудь.
— Ах, да! — спохватился он.
В моей трубке хряснуло. Это Гришка или срезал, или порвал шнур.
— Благодарю, барышни.
— Вы что, — обратилась старшая ко мне, — знакомы с председателем управы?
— Они с папой друзья детства, — ответил я.
— Странно.
— Барышня, на свете очень много странного. А мой папа — член Учредительного собрания.
Сторож принес чайник, хозяйственно обтер его «Сельским вестником» и поставил на поднос.
— Пейте, солдаты.
— Спасибо, отец. Барышни, разрешите в вашем присутствии чайку попить.
— Пожалуйста.
— Из ваших стаканчиков можно?
Вмешался сторож.
— Что вы, что вы! Я сейчас вам чистые принесу. Сахару не хотите?
— У тебя, отец, и душа добрая. Прости, что там… у ворот мы того…
— Всяко бывает.
В углу — пачка газет. Я взял верхнюю. Ба, знакомый мне «Сельский вестник». Под заголовком: «Народная газета Временного правительства».
От нечего делать посмотрим старый номер. Ему десять дней. Что печатала тогда «народная»? Передовица редактора. Много их, этих передовиц, написал Шебунин. Приторных, брюзгливых. Ага, передовица юбилейная. Двенадцать лет тому назад царь Николай подписал манифест о свободе слова, свободе собраний, союзов… и что из этого вышло? Дальше редактор привычно начинает ругать большевиков: «Большевики! Они зовут темную массу на грабежи! Чего хотят большевики? Передачи всей власти Советам рабочих и солдатских депутатов. Мы уже не раз указывали, что такая власть была бы гибельна… Большевики думают иное. Они против обороны родины».
Рядом статья какого‑то Ге–Тана. Заголовок у статьи плаксивый: «Пожалейте свою родину». Ге–Тан плачет о помещичьей земле. Попадись ему в лапы мужики, захватившие землю, задушил бы их. «Какой смысл, — вопрошает он, — издавать основной закон о земле, если еще до издания его русское крестьянство самовольно поделит всю землю, расхитит весь помещичий инвентарь, весь скот и прочее? При таких печальных обстоятельствах перед Учредительным собранием встанет новая многотрудная задача, которая снова отсрочит разрешение земельного вопроса на неопределенное время. Придется издать законы об отобрании у захватчиков незаконно и насильно отнятой ими у помещиков земли…»
— Нет, не придется, — шепчу я и бросаю «народную» газету. — Малость опоздали, как сказал мужик в Субботнике…
— Заправляйтесь, — принес сторож посуду и сахар.
Степка позвал Павлушку, мы уселись и принялись за чай. Кроме хлеба, у нас ничего не было. Сторож налил и себе чаю. Мы отрезали ему кусок хлеба. Посмотрев на нас, он спрашивает:
— Гляжу, молодые вы, а успели на войне побывать?
— Да, пришлось.
— У меня там два сына. Третий раненый пришел.
Павел снова ушел к воротам. Старик, покосившись на барышень, нагнулся ко мне, шепнул:
— Комитетчик сын‑то. Мужики наши землю у помещика захватили. Грех один. Ругаю я его, вот как ругаю. Зачем связался? Каратели мечутся.
— Ты, наверно, и сам… большевик? — спрашиваю его.
— Что ты, что ты? Меня бы тут и часу держать не стали.
— Сторож — должность невелика. Если бы пороховой погреб ты охранял или пушку, дело другое. А тут что? Во дворе сарай с машинами, два нужника, вот и все…
Сторож, посмотрев на меня, хитренько сказал:
— Все да… не все.
— Разве вот еще калитку с засовом?
— Штучку доверили… Да–а…
— Пулемет? — почему‑то догадался я.
Сторож уже в самое ухо шепнул:
— На двух колесиках.
— Ну? — удивился я такой откровенности.
Как теперь выпытать от него, где эта «штучка».
— Он небось без патронов.
— Два ящика.
— Кто из него умеет?
Сторож снова наклонился ко мне.
— Сам Потап Евсеич Ангелов.
— Он кто же, солдат?
— Охвицером был.
Мне уже было не до чаю. Надо узнать, где же этот пулемет.
— Небось, тяжелый?
— Не легкий, пес его дери.
— Ты что, пробовал поднять его?
— Как же! Потап Евсеич велел вон куда, на самый чердак, на казначейство.
— А не стащат его оттуда? — спросил я.
— Чердак на замке, — ответил сторож.
— Покрепче ключи береги, — посоветовал я.
— Ключи у Потапа Евсеича.
Мы замолчали. И в этой тишине голос маленькой, толстенькой телефонистки, игриво так, по–немецки:
— Вельхер зольдат гефельт дир, Катя?
— Хох! — ответила старшая, взглянув на меня.
Эге, она спрашивает, какой из нас нравится старшей. Та говорит, что высокий, значит я. Хорошо, а я отвечу, что мне нравится маленькая, толстенькая. Ну‑ка, вспомним уроки Сони! Кашлянув, говорю:
— Эс гефельт мир кляйне унд дике!
Бедные, что с ними сталось! Они даже привскочили, а у старшей невольно вырвалось:
— Шпрехен зи дейч?!
— Я, я, мейн либе… Катя. Немножко разбираюсь. Продолжайте.
Но продолжать не пришлось. Зазвонил телефон. Посмотрев на меня, заметно смутившись, старшая взяла трубку.
— Центральная… Да–да… Это вы, Потап Евсеич?.. Никого нет… Какие большевики?..
Я заволновался. Что, если взять у нее трубку? Но тогда сразу откроешь все.
— Неужели?.. Нет, тут никто не приходил. А какие они?.. Всякие? Не–ет. У нас тут караул… От воинского… Верно, верно… Придете? Хорошо… Стрельба? Не слышу. Ждем… Да, все благополучно.
Она положила трубку, оглянулась на нас и начала шептаться с подругой. Мы со Степкой, догадавшись, в чем дело, даже не взглянули на них. Через некоторое время я встал и, сказав Степке «налей еще по стакану», вышел. На крыльце столкнулся с Павлушкой.
— Слышал стрельбу? — спросил он.
— По телефону сейчас начальник почты звонил. Где была стрельба?
— Там, — указал он в тот конец города, где расположены казармы.
На улице уже светало. Кое–где мелькали люди. Павлушка дрожал от холода и волнения.
— Потерпи еще немного. Вот что, я случайно узнал от сторожа, что на чердаке казначейства пулемет «максим». Начальник почты запрятал. Он сейчас придет сюда, ты впусти его, но сначала строго спроси: кто? Фамилия Ангелов. У него ключи от чердака.
Я вернулся и продолжал говорить со сторожем. Через некоторое время открылась дверь. Запыхавшись, почти вбежал человек в расстегнутом пальто.
— Фу, едва добежал. Здравствуйте. Вот хорошо, что у нас караул.
Отдышавшись, он сел недалеко от нас. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати пяти.
— Что там произошло, Потап Евсеич? — спросила телефонистка.
— Кто‑то открыл тюрьму и выпустил большевиков. Теперь они ходят по городу, ловят членов управы. Председателя арестовали, четырех членов управы тоже. А я едва спасся. Нет, какая оплошность! Они могут все учреждения занять, казначейство ограбить. Надо бы всюду караулы. Воинский и комиссар вчера выехали в уезд, а тут вон что.
Вдруг он обратился ко мне:
— Какая святая душа догадалась вас прислать?
— Дежурный, — ответил я.
— Спасибо ему. Вот что, солдатики, от почты ни на шаг. Если появятся большевики, бейте в негодяев.
— Так и приказано, — подтверждаю я.
— Когда шли сюда мимо тюрьмы, ничего не слыхали?
— Все было тихо, гражданин начальник.
— Нет, ловко, а? Подозреваю, что все обделано с согласия начальника тюрьмы. Что же теперь делать? Могут почту занять…
— Нет, — говорю, — почту не дадим занять. Если не справимся, вы поможете. Лишний наган — дело важное.
— О, черт! — схватился он за карман. — Ключи успел захватить, — вынул он ключи и, посмотрев, положил обратно, — а наган в столе. Побегу!
— Разрешите мне проводить вас, — вызвался я. — Опасно.
Пропустив его вперед себя, я осмотрелся вокруг. Осмотрелся и он. В одну сторону — забор, в другую — забор, а в воротах — Павел. Из‑за спины Ангелова я поднял руку и дал понять Павлушке, чтобы он стоял смирно. Вдруг заметил, что калитка в воротах только на одной щеколде. Приготовив наган, крикнул Павлушке:
— В дверь не дует?
Он догадался в чем дело, и быстро задвинул засов. Ангелов остановился:
— Зачем?
Павлушка ничего ему не ответил. Ангелов обернулся ко мне, тоже, видимо, хотел спросить и… без окрика, без команды поднял обе руки вверх.
— Молодец! — похвалил я его. — Павлушка, во внутреннем кармане ключи. Пригодятся. Самого задерживать не будем.
Павел подошел к начальнику почты и, держа наган в левой руке, правой полез в карман. Я стоял сзади. Вдруг Павел, даже не вскрикнув, отлетел к стене, наган, выбитый у него из рук, упал у ворот, и начальник почты в два прыжка очутился у калитки. Это было так неожиданно, что в первый миг я растерялся. Ангелов дернул сгоряча дверь, но она была на засове.
— Сто–ой!
Видя, что ему не убежать, Ангелов метнулся к нагану, быстро схватил его…
Грохот выстрелов в утренней тишине огласил пустынный двор. Сквозь дым я видел, как Ангелов, схватившись за правый бок, согнулся и рухнул, ударившись головою о ворота. Выбежали сторож и Степка. Сторож испуганно раскрыл рот, увидев начальника почты.
— Это… кто его? — едва выговорил он.
— В городе стрельба. Шальная пуля. Давай уберем его куда‑нибудь. Вот и часового тоже… — указал я на Павла, — рикошетом.
— Куда же теперь, в больницу?
— Вынь у него из кармана ключи, подай мне.
Ангелов был жив, но не стонал.
— Степа, иди обратно. Если телефонистки начнут звонить куда‑нибудь сами, наставляй штык. Чтобы до моего прихода никому не звонили.
Я помог Павлушке встать. Он согнулся и присел к стене. Сторож достал ключи, передал мне. Вдвоем со сторожем мы доволокли Ангелова до склада сельскохозяйственных машин. Там в пустой комнатушке уложили его. Я запер дверь. Словно в ответ на мой выстрел, с того конца города, где казармы, слышались крики. Что там сейчас идет? Крики нарастали, но выстрелов уже не было. Вдруг до нас явственно донеслось разноголосое «ура».
— Павел, гарнизон сдался!
Снова крики «ура». Кто‑то постучал в калитку. Отодвигаю засов: Филя! С ним четыре милиционера. Они притащили пулемет.
— Уговорили или сдались? — киваю на милиционеров.
— Троих заперли, а эти свои.
— Здравствуйте, товарищи. Слышали, какие дела на белом свете?
— Мы не против.
Город услышал выстрелы. Услышал и проснулся, засуетился. Выглянули обыватели на улицу, узнали, в чем дело, и мгновенно обратно в дома: в город пришли большевики. Горожан пугали не только в газетах, но и на митингах. Всюду, где только можно, эсеры и трудовики кричали: «Погромщики, шпионы, предатели!» Радовались, что арестовали большевиков, избавились от них. Особенно от Шугаева й Барышникова.
А теперь что? Тюрьма открыта, большевики на свободе, в городе стрельба, крики «ура». Нет, лучше подальше. Лучше укрыться поглубже, переждать. Мещанский, глухой городишко. Тихое захолустье. Центр крестьянского черноземного уезда!..
Утро наступило. На улицах уже светло. Дома вокруг площади — небольшие, деревянные, окруженные палисадниками: дома чиновников, духовенства, крупных и мелких торговцев. Крепкие заборы, расписные ворота, калитки.
Я отвел в сторону Филю, рассказал о начальнике почты, о пулемете.
— Возьми ключи и сними с чердака. А почтаря надо в больницу. Дернуло же его, черта, — говорю я.
Подошел сторож.
— Отец, теперь видишь?..
— Вроде, так. Вы и есть энти самые?
— Мы, мы, — подтвердил я. — А ты сразу не смекнул?
— Чуток хватился.
— Эх, старина! За чай и сахар спасибо тебе. За «штучку», — подмигнул я, — особо спасибо.
— Вот–вот, — подхватил он, — потому и намекнул, когда смекнул.
— Совсем ты молодец. Только почтарь ваш вроде не ангел.
— Выходит, дьявол, — сказал старик.
Из‑за угла, где стояло здание милиции, выехала подвода и медленно направилась по дороге, мимо церкви.
— Филя, — вглядевшись, воскликнул я, — посмотри, кто едет!
Он уставился зорким своим глазом на ехавшую подводу и рассмеялся.
— Аккурат к обедне поспел.
— Он, кажись, лежит?
— Сляжешь. Таким ковшом и пьющего сшибет.
По дороге везли уездного комиссара Временного правительства Германа Шторха.
— Пойдем, Филя, окажем почет начальству.
Мы поспешили к санкам, кучеру велели остановиться. Подойдя ближе, заметили, что кучер порядочно пьян.
— Кого везешь? — спросили его.
— Ко–омисса–ара, — ухмыльнулся он.
— Живого или мертвого?
— Ды–ыши–ит.
— Вот что, дядя, сверни на ту улицу. Видишь, народ навстречу идет? Задавят комиссара.
Филя тихо спросил:
— Куда его?
— В широкие ворота к Виктору Владимировичу.
— Дергай вправо, — распорядился Филя.
— Вправо так вправо, — согласился кучер.
В это время донеслись к нам громкое пение и крики «ура». .Комиссар проснулся, приподнялся. Лицо у него синее, нехорошее.
— Это… это что? — спросил он, увидев нас.
— Это, гражданин комиссар, временную власть свергли! Теперь… постоянная будет.
— Ка–ак? — не понял он.
Я охотно пояснил:
— Большевиков из тюрьмы выпустили. Приветствуют вас… Рады?
Комиссар запрокинулся в сани.