36
Второй день идут митинги в здании театра, в гимназии. Из ближайших сел и деревень много понаехало крестьян.
Посланы приветственные телеграммы Ленину в Совет народных комиссаров и губернскому комитету большевиков.
Не однажды читалось обращение Петроградского совета «К гражданам России». От губернского комитета большевиков пришла ответная телеграмма:
«Поздравляем захватом власти держитесь стойко готовьтесь созыву съезда Советов. Предгубкома Харитон Рулев».
Вечером с Павлом пошли на телефонную передавать телефонограммы.
Знакомые телефонистки встретили нас приветливо.
— У вас кто теперь начальник? — спросил я.
— Сами, — ответила младшая.
— Хорошо. Но чтобы вас никто не обидел, слушайтесь вот этого, — указал я на Павла. — Ему вручили вашу судьбу. А сейчас нам приказано передать в волости, — и я показал на листы исписанной бумаги. — Соединить недолго?
— Кто умеет, быстро, — ответила старшая и включила первую волость.
— Алексеевка? Приготовьтесь. Телефонограмма. Да, да, от земства…
— От какого земства? — перебил я.
— От кого же тогда?
— От кого? Просто говорите «примите» и все.
Вновь начала вызывать волости.
— Аргамаково?.. Говорит центральная. Телефонограмма. Не все ли равно, от кого? — посмотрела она на меня. Закрыв трубку, вполголоса прошептала: — Противный пьянчужка. «От кого, да что».
— Говорите: «От Совета депутатов», — сказал я.
Заработала телефонная. Надо вызвать тридцать две волости. Надо переговорить с каждой, спросить, кто принимать будет. Более часа вызывала она. Переругивалась по телефону, спорила с невидимыми секретарями. Телефонистка по голосу знала, кто говорит, и походя давала почти каждому характеристику. В большинстве секретарями были те же волостные писари, народ прожженный.
— Поим?.. Тарханы? Телефонограмма… Ждите звонка.
Я рядом с телефонисткой. На столике у меня текст обращения. Вызов идет к концу.
— Свищевка? Здравствуй, Ваня… Да, я… Некогда сейчас… Телефонограмма срочная. После поговорим.
Когда вызвали последнюю по алфавиту волость, обе телефонистки вздохнули. И я вздохнул. Дальше предстоит моя работа. Как это выйдет: говорить сразу со всем уездом!
— У вас готово? — спрашивает телефонистка.
— Крутит, — храбрюсь я.
Вновь принялась включать, на этот раз только повторяя:
— Агапово, Болкашино, Владенино…
Мгновенно представил себе, как во всех волостях уселись за разные столы разные люди. Кто приготовил карандаш, кто ручку, и вот ждут. Ждут, когда им, волостным писарям, почтенным, седым, лысым, старым или молодым, начнет диктовать телефонограмму какой‑то сельский писаришка, фамилию которого они не слышали.
Телефонистка, совершенно разукрасив коммутатор разноцветными шнурами, продолжительно покрутила ручку.
— Всем слышно? — спросила она Словно дождь в лесу зашумел. Телефонистка улыбнулась.
— При–го–товь–тесь!
Молча, почти торжественно, передала мне трубку. Рука у меня задрожала, и самого проняла дрожь. Никак трубку к уху не приложу. А когда приложил, чуть не отшатнулся. Мать родная, что там делается в ней, в этой маленькой трубке! Будто внезапно прислонился к пчелиному улью. А секретари, не теряя времени, уже начали между собою здороваться, переговариваться, расспрашивать друг друга, кашлять, хрипеть — настоящий базар! Набравшись духу, громко кричу:
— Говорит уезд!
Постепенно стихли голоса.
— Здравствуйте, товарищи!
— А–а-а, — загудело, зашумело в трубке. — «Кто передает?» «Почему «товарищи»?, «Добрый вечер», «Николай Иваныч?»
— Всем слышно? — повторяю вопрос телефонистки.
Снова разнобой голосов. Одни гудят басисто, другие тянут тенорами, а вон совсем тоненькие, как бы детские голоса. Наверное, это помощники секретарей. А вот хриплые, словно худые трактирные граммофоны. Это, наверное, сидят за столами старые, наследственные писари с картофелеобразными носами, писари, впитавшие в себя еще от отцов и дедов подлость, хитрость, мошенничество и самое отъявленное взяточничество. Для этих ничего святого нет и не было.
— Граждане секретари волостных управ, комитетов и советов, — начал я, — прежде чем передать…
— Гро–о-мче… — наверное, из самой далекой волости послышался тоненький голосок.
— Не надо громче, — пробасило рядом.
— Это ты, Василий Афанасьевич? — тут же осведомился один.
— Я, брат, я. А это вы, Сергей Петрович? Как живем?
— Помаленьку, — ответил тенорок. — У вас земство или совет?
— Слава богу, живем без совета. А вы?
— У нас уже.
— Дело ваше дря–янь.
Я отвел от уха трубку, спросил телефонистку:
— В какой волости секретаря зовут Василий Афанасьевич?
— А–а, Сурков. Мачинская волость.
И я сердито кричу в трубку:
— Сурков из Мачи… Вас слышит тридцать одна волость и тот, кто сейчас вам об этом говорит.
Все голоса вдруг умолкли. Только дыхание и чей‑то шепот, тяжелый вздох: «О–о, че–орт!»
— Всем ли известно, что Временное правительство свергнуто? — спрашиваю.
Снова молчание. Настороженное, готовое вот–вот взорваться на разные голоса.
— Туда и дорога! — раньше всех ответил молодой голосок.
И вот взорвалось, захрипело, заревело разноголосо: тут и удивление, и вопросы. Кто отвечает «нет», некоторые — «знаем».
— Дошло ли до вас обращение «К гражданам России»? — спрашиваю.
— Не–ет! — ответили единодушно.
— Записывайте. Размножите и доставите в села и деревни. Вывесите на видных местах, прочитайте на собраниях, митингах. Начинайте: «К гражданам России!»
Явственно зашуршали по бумаге карандаши и перья. Скоро понеслись одно за другим восклицания:
— Есть… Дальше… Медленнее… Быстрее… Это ты, дядя Алеша?.. А это ты, молокосос? Не научился быстро писать…
— Продолжаю. Пишите: «Временное правительство низложено». Точка.
— О–ох! — вздохнуло в трубке. — Вот так то–очка!
Я медленно, растягивая слова, продолжаю:
— «…Государственная вла–асть… перешла… в руки… органа… Петроградского… Совета… рабочих и солдатских депутатов — Военно–революционного комитета, стоящего… во главе… петроградского пролетариата и… гарнизона». Точка. Проверьте. Повторяю.
Забубнили, забарабанили, захрипели, запели, то радостно восклицая, то гмыкая от недоумения.
— С новой строки. «Дело, за которое боролся народ», поставьте двоеточие.
— А троеточие можно? — ехидно спросил кто‑то.
— «…неме–едленное предложение… демо–кра–тиче–ского мира», запятая… «отмена… помещичьей собственности на землю», запятая…
— Это верно, пока запятая, — перебил тот же ехидный голосок.
— Повторите… не понимаю! — удивленно произнес голос.
Ему быстро кто‑то ответил:
— Чего не понимать? «Отмена помещичьей собственности на землю».
— «…рабочий контроль над производством», запятая, — продолжаю я.
— Это нас не касается, — пробурчал кто‑то.
— «…создание… Советского….» Слышите: «Советского»?
— Слыши–им… «Сове–етского».
— «…правительства», запятая, «это… дело… обеспечено».
Подождав некоторое время, я громко говорю:
— Точка!
— Покорнейше благодарим за такую точку, — опять тот же ехидный голосок.
— С новой строки. «Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!» Подпись: «Военно–революционный комитет… при Петроградском… Совете… рабочих и… солдатских депутатов…» Число: «Двадцать пятого октября тысяча девятьсот семнадцатого года». Записали? Принимайте вторую.
— Кто передал? — раздались требовательные голоса.
Что им ответить? Моя фамилия ничего им не скажет. Заявить, что я — секретарь уездного революционного комитета? Но они и о комитете ничего еще не знают.
— Это Николай Иваныч? — спросил баритон.
— Здравствуйте, — отвечаю.
— Значит, Временного нет?
— Кончилось.
— Ти–ише! — прогремел бас. — Давайте вторую.
— Пишите, — сказал я.
«Трудящиеся уезда! Помещичье–кулацкое правление Уездной Земской Управы свергнуто. Арестованные большевики из тюрьмы освобождены. Власть в уезде перешла в руки военно–революционного комитета. Трудящиеся крестьяне, фронтовики, народная интеллигенция! Поздравляем вас с пролетарской революцией. Немедленно организуйте советскую власть в селах, деревнях. Создавайте боевые вооруженные отряды по охране Советов. Где еще гнездятся помещики, немедленно изгоните их. Возьмите на учет и под охрану имущество. Отныне все принадлежит народу. О дне созыва Уездного съезда Советов будет извещено. Да здравствует власть Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов! Председатель революционного комитета — Шугаев Члены — Михалкин. Рахманов Секретарь — Наземов».
— Приняли, граждане?.. Да, передал Наземов…
— Это к сведению? — спросил тот же ехидный голосок.
— К немедленному исполнению! — говорю.
— Скажите, гласных земства тоже арестуют?
— Граждане, всё! — сказал я.
— Скажите, волостные земства распустить или разогнать?
— А я снова спрашиваю. Я — гласный. Мне самому явиться или за мной приедут?
В трубке хохот, кашель.
— Объяви себя сверженным, — советует один.
— В большевики переходи!
— Господа, господа!
— Какие, к черту, «господа»?
И опять перекличка, восклицания, смех.
— А скажите, секретарь вы там или кто, какая доктрина будет у новой власти? — спросил тот же ехидный голосок.
Что ему ответить? Что за «доктрина»?
— Ничего, — отвечаю. — Лечить хорошо будет.
— Лечить? Доктрина? — послышался смешок.
Я быстро зажимаю трубку, обращаюсь к старшей телефонистке:
— Скажите, как точнее объяснить: «доктрина»?
— Наука или…
— Спасибо. — И тем же голосом отвечаю: — Да, да, хорошо будет лечить…
— Вы спутали с доктором?
— Зачем же? По советской доктрине будут лечить ожиревших буржуев, избавят от бессонницы помещиков, бедноту излечат от нищеты и голода. Чем плоха доктрина?
— Очень хорошо, — похвалил бас.
— Молодец! — подхватил тенорок и расхохотался. — Жму руку.
— У нас до сих пор большевиков нет. Как быть?
— Не торопись, вырастут, — ответили ему.
— Ленин вернулся?
— Тише. Председатель, наведите порядок.
— Открывайте митинг.
— Сло–ова–а! — прогремел голос.
Товарищи, — говорю им, — на все вопросы ответить я не могу, одно ясно: власть из рук буржуазии вырвали рабочие. Временное правительство, которое не отдавало крестьянам помещичью землю, свергнуто. Здесь в уезде земская управа посадила в тюрьму большевиков, но солдаты–фронтовики их освободили, а заодно сьергли и земство. Вот и все.
— Официальное подтверждение будет?
— С печатью? — спросил я.
— Совершенно верно.
— Да, дело революции подтвердим и печатью.
Скоро в помещение вошли Михалкин и Рахманов.
— Что случилось, товарищ Михалкин?
— Звонить своим отрядам будем, — ответил мордвин. — Человек по десять мордвы и татар вызвать. Слышал? Начальника милиции изловили, а воинский скрылся. Надо ухо востро держать…