— Одно несомненно — надо действовать быстро, — заявил Фрэнсис семейству Солано. Совещались они на пьяцце гасиенды. Леонсия взволнованно ходила взад-вперед по пьяцце.
— Несомненно! — воскликнула она презрительным тоном, внезапно остановившись. — Несомненно только одно — мы должны во что бы то ни стало его спасти!
И в подтверждение своих слов она так страстно зажестикулировала, что чуть было не задела Фрэнсиса по лицу. Затем повернулась и так же яростно потрясла кулаком перед носом отца и братьев, словно желая придать больше силы своим словам.
— Быстрее! — с жаром воскликнула она. — Еще бы не быстро! Ведь иначе… — и голос ее оборвался при мысли об ужасной участи, которая ожидала Генри в случае промедления со стороны его друзей.
— Для начальника все гринго одинаково хороши, — сказал Фрэнсис, сочувственно кивая головой. Какой прекрасной казалась ему в эту минуту Леонсия! Что за удивительная девушка! — Ведь этот господин — всевластный хозяин в Сан-Антонио. Он привык рубить с плеча и не даст Генри передышки — без сомнения, даст ему столько же времени, сколько и мне. Нужно выручать Генри из тюрьмы сегодня же!
— Послушайте, — снова заговорила Леонсия. — Мы все, Солано, не можем допустить… этой… этой казни! Наша гордость… наша честь… Не можем допустить, не можем! Да говорите же! Отец! Скажи ты, предложи что-нибудь!
Пока Солано обсуждали положение дел, Фрэнсис молчал. Его охватила печаль. С каким жаром говорила Леонсия и как прекрасна она была в эту минуту! Но все ее помыслы были с другим. И эта мысль повергала молодого человека в глубокую грусть. Сцена в патио тюрьмы все еще стояла у него перед глазами. После того как его освободили, а Генри арестовали, Леонсия бросилась на шею своему жениху, и тот схватил ее за руку, желая убедиться, на месте ли его кольцо. А затем… затем последний долгий поцелуй…
«Ну что ж!» — подумал Фрэнсис и грустно вздохнул. Ведь он, со своей стороны, сделал все что мог. Когда Генри увели жандармы, он спокойно и холодно напомнил Леонсии, что тот — ее жених и что лучшей партии нечего желать даже представительнице славного рода Солано.
И все же при воспоминании об этом ему становилось тяжело на душе, хотя он сознавал, что поступил так, как и следовало поступить порядочному человеку. Да, иначе вести себя он не мог. Однако сознание собственной правоты и порядочности — плохое утешение для человека, который потерял любимую женщину.
Но разве он мог надеяться на что-то иное? Несчастье его заключалось в том, что он опоздал, приехал сюда тогда, когда эта прелестная девушка-цветок уже отдала свое сердце другому, и этот другой был нисколько не хуже его самого, а может быть, — подсказывало Фрэнсису чувство справедливости, — даже и лучше. Порядочность заставляла его хранить верность Генри Моргану, отважному и немного бесшабашному потомку бесшабашного предка, любившему разгуливать по диким местам в грубых холщовых брюках и в сомбреро, питавшемуся морскими сухарями и черепашьими яйцами, готовому перерыть лопатой целых два острова в надежде отыскать спрятанные под землей сокровища пирата, — Генри Моргану, питавшему кровожадную страсть к ушам незнакомцев, нарушивших его уединение.