— Четыре звездочки? Четыре звездочки, друг Игнасио, это… это… или мгновенная смерть, или рай!
Вскоре Рафаэль уже обнимал одного из своих товарищей-жандармов, клялся, что любит его, как родного брата, и уверял, что человеку нужно очень мало для полного счастья.
— Дурак был старик — трижды дурак, и даже хуже! — заявил жандарм Аугустино, человек необычайно угрюмого нрава, в первый раз открывая рот.
— Viva,[19]Viva — да здравствует! Аугустино! — приветствовал его Рафаэль. — «Три звездочки» совершили чудо. Они заставили заговорить Аугустино!
— Трижды, четырежды дурак! — яростно заревел Аугустино. — Этот божественный напиток был у него в руках, он целых пять дней вез его из Бокас-дель-Торо и даже не попробовал. По-моему, таких дураков следовало бы зарывать голыми в муравьиную кучу.
— Старик — мошенник, — сказал Педро, — и поэтому, когда он завтра явится сюда за своими «тремя звездочками», я арестую его за контрабанду. Кстати, мы заодно и выслужимся перед начальством.
— А если мы уничтожим доказательства — вот так? — спросил Аугустино, отбивая горлышко у новой бутылки.
— Нет, наоборот, мы представим доказательства — вот так! — ответил Педро и швырнул пустую бутылку на каменный пол. — Слушайте, товарищи. Давайте договоримся: ящик был очень тяжелый. Его нечаянно уронили. Бутылки разбились, и виски вытекло. Таким образом мы узнали, что в ящике была контрабанда. Ящика и разбитых бутылок как доказательств вполне достаточно.
По мере того как исчезало виски, усиливались шум и крики. Один из жандармов затеял ссору с Игнасио из-за давно забытого долга в десять центаво.[20]Центаво — мелкая монета (исп.). Двое жандармов уселись на пол, обняв друг друга за шею, и начали громко жаловаться на свои семейные неприятности. Аугустино, на этот раз не жалея слов, красноречиво излагал свою философию, гласившую, что молчание — золото. А Педро Зурита, впав в сентиментальное настроение, рассуждал о всеобщем братстве.
— Даже моих заключенных, — бормотал он пьяным голосом, — и тех люблю как братьев. Жизнь полна печали!