Первой очнулась от дремоты на своем возвышении Леонсия. Облокотившись на разостланное пончо[23]Пончо — плащ, который надевается через голову. и подперев голову рукой, молодая девушка устремила взгляд туда, где около рубки спали сидя оба Моргана. Душа ее рвалась к ним, к обоим этим столь похожим друг на друга молодым людям. Она чувствовала, что любит обоих. Она вся трепетала, вспоминая о том, что Генри целовал ее в губы, но затем мысли ее переносились к Фрэнсису, к его поцелуям, и яркий румянец заливал ее щеки. Сама себе изумляясь, Леонсия не понимала, как она может любить одновременно двух мужчин. Сердце подсказывало ей, что она готова следовать за Генри на край света, а за Фрэнсисом — еще дальше. И это казалось ей в высшей степени безнравственным.

Стараясь избавиться от этих начинавших ее пугать мыслей, молодая девушка протянула руку и стала щекотать Фрэнсису нос концом своего шелкового шарфа. Он спросонья отмахнулся, думая, что ему надоедает москит или муха, и локтем ударил Генри в грудь. Генри тотчас же проснулся и резким движением поднялся, разбудив при этом соседа.

— Доброго утра, мой веселый родственник! — приветствовал его Фрэнсис. — К чему такая стремительность?

— Доброго утра, тысяча приветствий, здорово, друг! — пробормотал Генри. — Ты так крепко спал, что во сне хватил меня в грудь и разбудил. Я думал, что это палач: видел во сне, как меня ведут на казнь.

И Генри, зевнув и потянувшись, устремил взгляд вдаль, на море, а затем толкнул Фрэнсиса в бок, чтобы обратить его внимание на крепко спящих капитана и вахтенного матроса.

«Какая славная пара», — подумала Леонсия и поймала себя на том, что мысленно произнесла эту фразу не по-испански, а по-английски. Это ее удивило. Неужели она так увлеклась обоими гринго, что стала предпочитать их язык своему, родному?

Чтобы не думать об этом, она снова опустила конец шарфа на нос Фрэнсиса. На этот раз проделки ее были обнаружены. Она поневоле со смехом призналась в том, что вызвала внезапное пробуждение соседей.

Часа три спустя, после завтрака, состоявшего из кофе и фруктов, Леонсия стала у руля, Фрэнсис учил ее управлять судном и пользоваться компасом. Благодаря легкому, но свежему ветерку, подувшему с севера, «Анжелика» наконец ожила: шхуна скользила по воде со скоростью шесть узлов в час. Генри, стоявший на наветренной стороне палубы, рассматривал горизонт в бинокль. Он старался делать вид, что совершенно равнодушен к тому, чем заняты Леонсия и Фрэнсис, хотя в душе злился на себя: почему не догадался первым объяснить своей невесте устройство руля и компаса. И все же молодой человек держал себя в руках, стараясь не смотреть в сторону руля; он боялся даже искоса бросить взгляд на Леонсию и Фрэнсиса.

Однако капитан Трефэзен отнюдь не отличался подобной деликатностью. Недаром в жилах этого верноподданного короля Георга текла смешанная кровь: в нем уживались жестокость и любопытство индейцев с чисто негритянским бесстыдством. Капитан без стеснения уставился на парочку, стоявшую у руля; от его острых глаз не укрылось, что между зафрахтовавшим его судно американцем и хорошенькой испанкой возникли какие-то нежные чувства. Когда молодые люди, перегнувшись через колесо руля, глядели на компас, волосы Леонсии касались щеки Фрэнсиса. Оба они при этом ощутили особый трепет, также замеченный капитаном. Однако Леонсия и Фрэнсис испытывали при этом и иное чувство, совершенно неведомое капитану Трефэзену. Это было смущение. Взгляды их невольно устремлялись навстречу друг другу, но они тотчас же вздрагивали и опускали глаза, словно преступники. Фрэнсис говорил быстро и громко, так что его было слышно на другом конце палубы, хотя он всего лишь объяснял румбы компаса. Но капитан Трефэзен все время не переставал ухмыляться.

Налетевший порыв ветра заставил Фрэнсиса положить руль на ветер. Леонсия держалась за ручку рулевого колеса, и молодому человеку пришлось накрыть ее руку своей. Обоих вновь охватило то же сладостное чувство, а шкипер опять ухмыльнулся.