— Мнѣ такъ жаль, что я заставила васъ ждать, сказала она, подавая ему руку. — Я готова назвать себя совой за то, что не была готова принять васъ, когда вы сказали, что вы будете.
— Нѣтъ, вы райская птичка, такъ мило прилетѣвшая ко мнѣ и въ такой часъ, когда всѣ другія птицы не хотятъ показать мнѣ и перышка изъ своего крыла.
— А вы не чувствуете ли себя похожимъ на мальчика-шалуна, дѣлая визитъ въ воскресенье утромъ?
— А вы не чувствуете себя похожею на шалунью дѣвочку?
— Да, немножко. Не знаю, пріятно ли было бы мнѣ, еслибъ всѣ услыхали, что я принимаю гостей — или еще хуже, одного гостя — въ такое время. Но такъ пріятно немножко пошалить! Это заставляетъ меня чувствовать, будто мы стоимъ на границѣ той восхитительной области, въ которой нѣтъ принужденности обычаевъ — гдѣ мужчины и женщины говорятъ и дѣлаютъ что хотятъ.
— Такъ пріятно быть на границѣ, сказалъ Финіасъ.
— Именно. Разумѣется, благопристойность, нравственность, приличіе, все, что дѣлается для глазъ публики — вещи восхитительныя. Мы всѣ это знаемъ и живемъ соображаясь съ этимъ — какъ можемъ. По крайней-мѣрѣ такъ дѣлаю я.
— А я развѣ нѣтъ, мадамъ Гёслеръ?
— Я ничего объ этомъ не знаю, мистеръ Финнъ, и не желаю разспрашивать. Но если вы живете, такъ я увѣрена, вы согласитесь со мною, что вы часто завидуете неприличнымъ людямъ — цыганамъ — людямъ, которые не подчиняются никакимъ общественнымъ законамъ. Я завидую имъ. О, какъ я имъ завидую!
— Но вы свободны какъ воздухъ.