— Надоели мне голубки, — сказал маркиз.
— Они — ваши родные дети, милорд; ваши родные дети.
— Конечно. Отчего им не быть моими родными детьми? Они благоденствуют и будут настолько обеспечены, насколько должны быть обеспечены младшие братья.
— Не думаю, чтоб вы их сколько-нибудь любили, — сказала маркиза.
— Это неправда, вы знаете, что я их люблю.
— Вы сказали: «надоели мне голубки», когда я заговорила о них. — Тут бедная мать зарыдала.
— Мало ли что вы заставите человека сказать. Послушайте, я не позволю бранить Гэмпстеда и Фанни в моем присутствии. Если что-нибудь и не так, я должен страдать больше вашего, так как они мои дети. Вы сделали для нее жизнь здесь невозможной…
— Я этого не сделала. Я только исполнила свой долг по отношению к ней. Спросите мистера Гринвуда…
— К чорту мистера Гринвуда! — сказал маркиз. Он так-таки и выговорил это слово целиком, хотя впоследствии, когда ему часто ставили это обстоятельство в укор, и отрицал это. Милэди совершенно ясно расслышала это выражение и сейчас же величаво вышла из комнаты, тем самым показывая, что ее женское чувство так уязвлено, что для нее становится невозможным долее выносить присутствие такого злоязычного чудовища. До настоящей минуты она далеко не была победительницей; но вульгарное восклицание мужа возвратило ей значительную долю ее обаяния, так что она получила возможность покинуть поле битвы, как полководец, все силы которого находятся в надлежащем порядке. Он объявил, что ему «надоели» родные дети и послал «к чорту» собственного капеллана!
Маркиз несколько времени просидел один в раздумье, а затем дернул шнурок, служивший телеграфом между его комнатой и той, в которой находился священник. Это не была простая сонетка, чем оскорблялось бы достоинство духовной особы, ни телефон, что опять неудобно, так как требует, чтоб человек наклонился и приближался к нему губами, но механизм, посредством которого производился легкий стук в стену, дававший обитателю комнаты знать, что его зовут, без всякого унизительного, для его самоуважения, процесса. Капеллан явился на зов и, слегка постучавшись в дверь, опять стоял перед лордом. Маркиза он застал на ногах, у камина, чем, как он прекрасно знал, ему давалось понять, что и ему не намерены предложить стула.