— Конечно, я в этом доме теперь ничто, — сказала маркиза в свое последнее свидание с пасынком. — Из-за того, что я дерзнула не одобрить мистера Родена в качестве мужа для вашей сестры, меня заперли здесь, не дают ни с кем сказать слова.
— Фанни оставила этот дом, чтоб не раздражать вас долее своим присутствием.
— Она оставила его, чтоб быть поближе к ужасному поклоннику, которым вы ее снабдили.
— Это неправда, — сказал Гэмпстед, выведенный из себя вдвойне несправедливым обвинением.
— Конечно, вы можете позволять себе со мной дерзости, говорить мне, что я лгу. В ваше новое учение входит обязанность не быть почтительным в родственнице, вежливым с дамой.
— Извините меня, лэди Кинсбёри, — он никогда прежде так не называл ее, — если я был непочтителен или невежлив, но нелегко было вынести ваши слова. Помолвка Фанни с мистером Роденом совершилась без моего согласия. Я ее не устраивал и не поощрял. Сестра поехала в Гендон не с тем, чтоб быть поближе к мистеру Родену, с которым она обещала не иметь никаких сношений, пока она гостит у меня. За нас обоих я обязан отвергнуть это обвинение.
Этим и ограничилось его прощание с мачехой.
Ничего не могло быть грустнее последних слов, сказанных маркизом сыну.
— Не думаю, Гэмпстед, чтобы мы еще увиделись в этом мире.
— О, отец!