— Ничего — пока. Просила приехать в другой раз.
— Этим она мне еще симпатичнее.
— Отчего? Просто потому, что ты женщина и думаешь, что тянуть, делать вид, что сама не знаешь чего хочешь, держать человека на горячих угольях, очень мило и прилично. Я не изменю своего мнения насчет Марион, но право, думаю, что притворное колебание нелишне и, до некоторой степени, нечестно.
— Но почему же непременно «притворное»? Не должна ли она увериться, что может полюбить тебя?
— Конечно, или, что не может. Я не такой пустой человек, чтобы воображать, что она обязана броситься в мои объятия только потому, что я ее прошу об этом. Но мне думается, она должна была бы сколько-нибудь понимать себя, чтобы иметь возможность приказать мне или надеяться, или оставить всякую надежду. Она была спокойна, как министр, отвечающий в палате общин на запрос, и приказала мне подождать до пятницы совершенно так, как делают эти господа, когда им надо узнать от младших чиновников в министерстве, что им, собственно, следует говорить.
— Ты опять поедешь в пятницу? — спросила она.
— Придется. Нельзя предположить, чтобы она приехала ко мне. А затем если она скажет, что несогласна, и должен буду возвратиться домой, поджавши хвост.
— Не думаю, чтобы она это сказала.
— Почему ты знаешь?
— Девушке, мне кажется, свойственно, — сказала лэди Франсес, — слегка сомневаться, когда она думает, что может полюбить, но нисколько не сомневаться, когда она сознает, что не может. Впоследствии ее могут убедить передумать, но в первую минуту она не знает сомнений.