— Если б я мог, после этого, находиться в числе присяжных, я непременно бы оправдал их обоях на основания смягчающих обстоятельств.
Все утро следующего дня Гэмпстед провел в волнении, так как решился отправиться в Галловэе не ранее как после завтра. Его немного развлекло полученное письмо. Конверт был надписан незнакомой рукой, на имя «Достопочтенного лорда Гэмпстеда».
— Интересно знать, кто этот осел, — сказал он, разрывая его.
Ослом оказался Самуил Крокер, письмо было следующее:
«Дорогой лорд Гэмпстед, Надеюсь, что вы извините меня, милорд, за то, что обращаюсь к вам так фамильярно. Пользуюсь этим радостным днем, праздником Рождества Христова, чтобы писать вам в интересах мира. С тех пор, как я имел честь встретиться с вами в замке вашего дяди, одним из величайших наслаждений моей жизни было иметь возможность похвалиться знакомством с вами. Вы, я уверен, не забыли, что мы вместе охотились, а я никогда не забуду ни этого дни, ни того, как вы, милорд, неслись по нашей, далеко не гладкой, дороге. Помню также, как, возвращаясь домой с охоты, вы, милорд, всю дорогу толковали о нашем общем приятеле, Джордже Родене. Это — человек, к которому я питаю самое искреннее уважение, как к отличному служаке и вашему приятелю. Приятно видеть, как он усерден к службе, так же как и я. Берешь с правительства деньги, так зарабатывай их. Таковы мои правила, милорд. У нас есть штуки две молодых людей, единственная цель которых — как-нибудь дотянуть день и съесть свой завтрак. Я всегда твержу им, что служебные часы им не принадлежат. Вероятно, они когда-нибудь поймут меня. Но чтоб возвратиться ж Джорджу Родену, случилось что-то, — что именно, не понимаю, — что как будто восстановило его против меня. Ничто никогда не доставляло мне такого удовольствия, как то, когда я узнал о его надеждах относительно известного предмета, — вы, милорд, знаете, что я хочу сказать. Ничто не могло быть более лестно, чем выражения, в которых я поздравлял его многое множество раз. Поздравляю и вас, милорд, а равно и милэди, так как он чрезвычайно приличный молодой человек, хотя положение его в свете не так высоко, как положение иных людей. Но клерк на службе Е. В. всегда считался джентльменом; с гордостью думаю, что это положение и я занимаю наравне с ним. Но, как я уже сказал, что-то как будто неладно между нами. Он сидит против меня и не говорит со мной ни слова, разве ответит на вопрос и то не совсем вежливо. Он слаще сахара со всеми, кто не сидит с ним за одним столом, как я, — иначе я бы подумал, что его надежды сделали его высокомерным. Не могли ли бы вы, милорд, как-нибудь примирить нас? Я уверен, что вы не изволили забыть, как приятно мы провели время в замке Готбой, на охоте, а особенно возвращаясь вместе домой, в тот достопамятный день. Я принял смелость явиться в Гендон-Голл и милэди была так добра, что приняла меня. Конечно, не совсем ловко было говорить с милэди о мистере Родене, никто лучше меня этого не понимает; но мне показалось, что она как будто обещала мне замолвить словечко, когда настанет благоприятное для того время. Оставляя это дело в руках ваших, милорд, замечу только, что «блаженны миротворцы, потому что их есть царство небесное». Имею честь быть, дорогой лорд Гэмпстед, Ваш покорнейший слуга Самуил Крокер».
Несмотря на раздражительное состояние, в котором Гэмпстед находился в это утро, он не мог не рассмеяться над этим письмом. Он показал его сестре, которая, несмотря на свою досаду, также не могла удержаться от смеха.
— Я скажу Джорджу сейчас же принять его в свои объятия, — сказал он.
— С какой стати Джорджу возиться с ним?
— Ничего не поделаешь. Они сидят за одним столом. Когда человек так настойчиво преследует свою цель, он всего достигает. Я нисколько не сомневаюсь, что он будет ездить на моих лошадях в Лестершире ранее конца сезона.
Ответ, однако, был редактирован в следующих выражениях: