Лорд Гэмпстед живо домчался из Гендон-Голла в Галловэй, выскочил из шарабана, не сказав ни слова груму, и быстрыми шагами направился вдоль Парадиз-Роу до № 17. Здесь не приостановившись ни на минуту, он сильно постучал в дверь.
Марион стояла одна посреди комнаты, крепко сжав руки, но с улыбкой на лице. Она много думала об этой минуте, обдумала даже слова, которыми его встретит. Слова были, вероятно, забыты, но намерение оставалось во всей силе.
— Марион, — сказал он, — Марион, вы знаете, зачем я здесь. — Он подошел к ней, точно желая сейчас же обнять ее.
— Да, милорд, знаю.
— Вы знаете, что я люблю вас. Я, право, думаю, что никогда не бывало любви сильнее моей. Если вы можете полюбить меня, скажите одно слово и вы совершенно осчастливите меня. Видеть вас моей женою — все, что жизнь может дать мне теперь. Отчего вы от меня сторонитесь? Неужели вы этим хотите сказать, что не можете полюбить меня, Марион? Не говорите этого, — или, мне кажется, сердце мое разобьется.
— Милорд, — начала она.
— О, как я ненавижу такой способ обращения. Зовут меня Джон. В силу некоторых условных приличий посторонние зовут меня лордом Гэмпстедом.
— Именно потому, что я могу быть для вас только посторонней, я и зову вас: милорд.
— Марион!
— Только посторонней — не более, как бы сильна ни была моя дружба к вам, моя благодарность. Дочь моего отца должна быть для лорда Гэмпстеда только посторонней.