— Это будет, папа, сколько бы времени меня здесь ни держали. Это-то я и хочу дать вам понять. Раз давши слово — и не одно слово — я конечно от него не откажусь. Я предполагаю, что вы увезли меня сюда с целью попытаться отучить меня от этой мысли.
— Об этом и толковать нечего; дело невозможное!
— Нет, папа. Если он захочет… и я захочу… никто помешать нам не может. — Говора это, она смотрела ему прямо в лицо.
— Неужели ты хочешь сказать, что не обязана послушанием родителям?
— Вам, папа, я конечно обязана послушанием… до некоторой степени. Я полагаю, что настанет же когда-нибудь время, когда дочь сама может судить о том, что касается ее счастия.
— И опозорит всю свою семью?
— Не думаю, чтобы я опозорила свою. Я стремлюсь доказать вам, одно — что вы не обеспечите себе моего послушания, держа меня здесь. Мне кажется, я скорей была бы покорна дома. В усиленном надзоре заключается понятие, которое едва ли можно согласить с послушанием. Не думаю, чтобы вы меня заперли на ключ.
— Ты же имеешь никакого права говорить со мной в этом тоне.
— Мне хочется объяснить, что наше пребывание здесь ни к чему повести не может. Когда вы уедете, мы с мама только будем мучить друг друга. Она не захочет говорить со мной, будет смотреть на меня, точно я несчастное, погибшее существо. Я вовсе не считаю себя погибшим существом, но я нисколько не буду лучше здесь, чем была бы дома, в Англии.
— Когда ты заговоришь, ты не лучше твоего брата, — сказал маркиз, уходя от нее.