— Ничто так не полезно детям, как когда их сон потревожат, — сказал лорд Гэмпстед, обращаясь к отцу; но гнев маркизы был делом слишком серьезным, чтоб к нему можно было относиться шутя.
— Отныне и во веки она мне более не дочь, — сказала лэди Кинсбёри мужу на следующее утро, как только экипаж с двумя грешниками отъехал от дверей.
— С твоей стороны очень не хорошо говорить это. Она твоя дочь и должна быть твоей дочерью.
— Я оторвала ее от своего сердца, так же как и лорда Гэмпстеда. Как могло быть иначе, если они оба возмутились против меня? А теперь еще предстоит этот позорный брак. Не хотеть ли бы ты, чтоб я принимала здесь почтамтского клерка, как моего зятя?
— Никакого позорного брака не будет, — сказал маркиз. — По крайней мере я хочу сказать, что он гораздо менее возможен в Гендоне, чем здесь.
— Менее возможен чем здесь! Здесь он был бы немыслим. Там они все будут вместе.
— Нисколько, — сказал маркиз. — Гэмпстед об этом позаботится. Она также дала мне слово.
— Пфф… — воскликнула маркиза.
— Я не позволю тебе издавать таких восклицаний, когда я что-нибудь говорю тебе. Фанни всегда держала данное мне слово, я доверяю ей вполне. Если б она осталась здесь, твое обращение заставило бы ее бежать с ним.
— Лорд Кинсбёри, — сказала оскорбленная леди, — я всегда исполняла свой материнский долг по отношению к детям вашим от первого брака. Они оказались необузданными и вообще не понимающими обязанностей, которые должно было бы им предписывать занимаемое ими положение. Не дальше как вчера лорд Гэмпстед осмелился назвать меня неблагоразумной. Я очень много от них вынесла и большего выносить не могу. Жалею, что вы не нашли женщины, более способной повлиять на их поведение. — С этим она величавой поступью вышла из комнаты. Понятно, что при таких обстоятельствах, дом этот не был приятен ни для кого из живущих в нем.