— О, нет, милорд, право нет. Я всегда забываю все неприятное. Это я и называю философией. — Затем он коснулся предмета близкого его сердцу. — Жалею, что здесь не было нашего друга Родена, милорд.
— А он ваш друг?
— О, да, приятель, самый короткий. Мы сидим в одной комнате в почтамте, за одним столом — закадычные друзья. Мы частенько болтаем о вас, милорд.
— Я глубоко уважаю Джорджа Родена. Мы с ним действительно друзья. Не знаю никого, кого бы я ставил выше его. — Он это сказал серьезным тоном, считая себя обязанным заявить о своей дружбе, громогласнее, чем сделал бы это в том случае, если бы это был друг, равный ему по общественному положению.
— Тоже самое чувствую и я. Роден, человек, который пойдет в гору.
— Надеюсь.
— Он наверное вскоре получит что-нибудь хорошенькое. Его сделают инспектором, главным клерком, чем-нибудь в этом роде. Готов пари держать, что он ранее всех прочих служащих получит 500 фунтов в год. Из-за этого, конечно, произойдет шум. Шум всегда происходит, когда человека повышают вне очереди. Но ему об этом заботиться нечего. Победителей не судят. Не так ли, милорд?
— Он, вероятно, менее всех желал бы, чтоб в его пользу была сделана несправедливость.
— С этим нам по неволе приходится мириться, милорд. Не поручусь, чтоб я не желал сразу подняться на высшую ступень, через головы товарищей. Но на это нет никакой надежды, так как я независим и власти меня недолюбливают. Старик Джирнингэм вечно напускается на меня, именно из-за этого. Спросите Родена, он подтвердит вам мои слова, милорд. — Затем в разговоре настал минутный перерыв, и лорд Гэмпстед хотел было им воспользоваться, чтобы улизнуть. Но Крокер, который выпил достаточно, чтоб быть смелым, заметил попытку и помешал ей. Он желал сообщит лорду, все, что знал.
— Роден счастливый человек, милорд, — сказал он. — Я слыхал от него восторженные отзывы о том, что его ожидает.