— Что это за юродивый? — спрашивали солдаты.
— Друзья мои, — говорил Уленшпигель, — я приношу покаяние и страдаю от голода. Ибо, пока дух мой оплакивает мои грехи, тело мое плачет от голода. Благословенные воины и прекрасные девушки, я вижу у вас там жирную ветчину, гусятину, колбасы, вино, пиво, пирожки, — неужто не поделитесь с бедным богомольцем?
— На, бери! — кричали фламандские солдаты. — У этого проповедника рожа добродушная.
И все бросали ему куски еды, точно мячики. И Уленшпигель ел, сидя верхом на ветке, ел и приговаривал:
— Жестокосердым делает голод человека и неспособным к молитвам, но ветчина мигом меняет настроение.
— Берегись, голову проломлю! — крикнул один фельдфебель, бросая ему недопитую бутылку.
Уленшпигель поймал ее на лету и, выпивая понемногу, продолжал:
— Если острый, мучительный голод — пагуба для бедного тела человеческого, то есть другая вещь, более губительная — это страх бедного богомольца напиться. Ему щедрые господа солдаты бросают то кусочек ветчины, то бутылку пива, но богомолец всегда должен быть трезвым, и если он пьет, а пищи в его животе немного, то этак и действительно он может напиться допьяна…
И, поймав при этих словах на лету гусиную ногу, он продолжал:
— Что за чудесное ремесло удить в воздухе полевых рыб! Ну вот, она уже исчезла, с кожей и костями! Что жаднее сухого песка? Бесплодная женщина и голодное брюхо.