И, обратившись к судовщику, который, не переставая, ревел и насмешливо указывал на него пальцем, он закричал:
— Что же ты сидишь там на своей барке, бездельник? Видно, на земле не смеешь насмехаться над нами и нашими ослами!
— Ага, не смеешь, — повторил Ламме.
— И-а, и-а! — ревел тот. — Пожалуйте-ка сюда, на барку, господа ослы с ослами.
— Делай, как я, — шепнул Уленшпигель Ламме. И он закричал судовщику: — Если ты Стерке Пир, то я Тиль Уленшпигель. А это вот наши ослы Иеф и Ян, которые ревут по-ослиному лучше тебя, ибо это их природный язык. А на твою расхлябанную посудину мы не пойдем. Это старое корыто переворачивается от первой волны и плавает-то бочком, по-крабьи.
— Ну да, по-крабьи, ну да! — кричал Ламме.
— Ты что там ворчишь сквозь зубы, кусок сала? — крикнул судовщик Ламме.
Тут Ламме пришел в ярость.
— Ты плохой христианин, коришь меня моей немощью, — кричал он, — но знай, что это сало — мое сало, от моего доброго питания. А ты, старый ржавый гвоздь, жил всю жизнь прокисшими селедками, свечными фитилями и тресковой кожей, сколько можно судить по твоей худобе, которая видна сквозь дырки в твоих штанах.
— Ну и потасовка будет, — говорили прохожие, полные радостного любопытства.