— Что это за девушка, которая так похожа на мою жену? — спросил Ламме.
— Это дочь нашего старшины, — ответил цыган.
И он продолжал потихоньку, как бы со страхом:
— Господь поразил ее любовным безумием, и она не знает женской стыдливости. Едва она увидит мужчину, как бессмысленное веселье овладевает ею и она смеется безудержу. Она почти не говорит, и долгое время ее считали совсем немой. По ночам она сидит, хныча, у костра, иногда плачет или смеется без всякой причины, показывает на живот, говорит, что там болит. Летом к полудню после еды на нее находят припадки самого дикого безумия. Она раздевается почти догола подле нашего табора и пляшет. И никакого другого платья, кроме прозрачного тюля или кисеи она носить не хочет, и зимой лишь с величайшими усилиями нам удастся закутать ее в суконную накидку.
— Что же, — спросил Ламме, — неужто у нее нет любовника, который помешал бы ей так отдаваться первому встречному?
— Нет, — ответил цыган, — ведь когда путники подходят к ней ближе и видят ее безумные глаза, они испытывают скорее страх, чем любовь. Этот толстяк был смел, — прибавил он, показывая на Ламме.
— Пусть болтает, сын мой, — сказал Уленшпигель, — это треска, что клевещет на кита. От кого из них ворвани больше?
— У тебя сегодня злой язык, — сказал Ламме.
Но Уленшпигель, не слушая его, спросил цыгана:
— Однако что же она делает, если другие оказываются такими же смелыми, как и Ламме?