На сборахъ же читались по всеуслышаніе распоряженія по всему войску, напримѣръ, опасныя грамоты, оповѣщавшія о какомъ-либо худомъ слухѣ. Читали ихъ обыкновенно станичные писаря, которыхъ нарочито для этого и выбирали. Послѣ того, какъ грамота прочитала, оставляли съ нея списокъ, а подлинную отсылали дальше, въ слѣдующую станицу. Письменные казаки въ тѣ поры бывали на рѣдкость. Если писарь не случался на мѣстѣ, то есаулъ выдавалъ вмѣсто росписки деревянныя рубежки по числу пересылаемыхъ пакетов или колодниковъ: пять рубежекъ -- значило, пять колодниковъ. Такія рубежки выдаются нынче пастухамъ въ полученіи овецъ. Да и писарямъ было немного работы; одинъ старикъ-писарь сказывалъ, что гусиное перо служитъ ему цѣлый годъ. Особенно долго и дѣловито толковали казаки, выслушавъ объявку о походѣ: когда и гдѣ собираться, какими путями двигаться и что съ собой запасать. Тутъ ужъ обсуждалась всякая мелочь, потому что по понятіямъ бывалыхъ людей, въ походахъ не нужно предусмотрѣть, нѣтъ такой мелочи, о которой не стоило бы поговорить.
Такъ какъ въ старину все дѣлалось по обычаю, завѣщанному отъ отцовъ, то, выходя изъ домовъ, казаки прощались со всѣми сосѣдями и просили ихъ заботиться о покидаемыхъ семьяхъ, потомъ отправлялись въ станичную церковь, куда вслѣдъ за ними домочадцы несли вооруженіе, а жены выводили на площадь коней, обряженныхъ по-походному. У святаго храма встрѣчалъ казаковъ батюшка. въ полномъ облаченіи, служилъ напутственный молебенъ, послѣ чего окроплялъ святой водой самого воина, потомъ его оружіе и даже коня. Изъ церкви казаки, предшествуемые батюшкой, ходили на кладбище, гдѣ творилась общая панихида по усопшимъ, и каждый казакъ, припавши къ родной могилѣ, испрашивалъ благословеніе родителей, послѣ чего, набравши въ мѣшочекъ щепотку земли и поцѣловавъ ее, съ благословеніемъ надѣвалъ себѣ на нею. Такимъ образомъ, если доведется казаку принять смерть на чужбинѣ, родная земля прикроетъ ихъ прахъ. Когда, наконецъ, наступала пора садиться въ сѣдло, жена кланялась коню въ ноги съ приговоромъ: "Несись, родной, съ нимъ въ бой, принеси его назадъ живьемъ-здоровымъ". Мать благословляла образомъ, отецъ, вручая сыну пику, говорилъ: "Вотъ тебѣ моя пика, древко можетъ сломаться, но копье привози домой, пригодится и твоему сыну".-- Переходя Донъ, станичники черпали священную для нихъ воду, мочили ею голову, утирали лицо, глаза, и потомъ, поклонившись землѣ и помолясь на Божій храмъ, направляли коней въ придонскія степи. Густое облако пыли скоро скрывало казачью силу отъ взоровъ семейныхъ, долго и тоскливо глядѣвшихъ въ безбрежную даль.
Въ прежнее время маршрутовъ не давали, а просто называлось мѣсто, куда казакамъ прибыть и какихъ городовъ держаться въ пути. Полки двигались не въ полномъ составѣ, а малыми командами, по станицамъ, чтобъ легче было довольствоваться; шли напрямикъ, не нуждаясь въ дорогахъ. Ни горы, ни рѣки не задерживали казаковъ. Они поднимались на горныя выси, спускались въ овраги, переплывали рѣки. Путемъ-дорогой, а голодные казаки учились ратному дѣлу: итти по звѣздамъ, по вѣтру, черезъ лѣса, какъ лучше вскочить въ село, прикрыться бугоркомъ или чѣмъ тамъ случится, какъ наводить непріятеля въ засаду. Такимъ образомъ, мало-по-малу, навострились глаза и уши, получалась сноровка и сметка. Къ развѣдкамъ о непріятелѣ казаки пріучались тѣмъ, что ихъ разсылали въ одиночку въ окрестныя села добыть языка или доставить вѣсть, посылали за сотни верстъ разыскать полковой штабъ и т. д. Тогда же они пріучались стрѣльбѣ съ коня, наѣзжали молодыхъ лошадей и, наконецъ, доходили до такого проворства, что при первой же встрѣчѣ удивляли враговъ. Благодаря такому способу передвиженія, казаки приходили на мѣсто не только въ исправности, но совершенно обученные, готовые къ битвамъ и дальнѣйшимъ походамъ. Въ походныхъ колоннахъ стали водить казаковъ сравнительно недавно.
Оторванные отъ родины, на далекой чужбинѣ казаки составляли военное братство: они помогали другъ другу въ нуждахъ, дѣлили между собой радости и горе, послѣднюю копѣйку или же сухарикъ, умирали другъ за дружку. Старые казаки поучали молодыхъ выручать товарища изъ бѣды, гдѣ бы таковая ни приключилась -- на аванпостахъ-ли, въ схваткахъ, въ преслѣдованіи -- все равно, клади душу за своего. Они же ревниво слѣдили и за добронравіемъ молодыхъ. По всѣмъ этимъ причинамъ казаковъ одной и той же станицы никогда не разбивали по разнымъ сотнямъ и въ сотнѣ ставили ихъ подрядъ, не по ранжиру. Каждый казакъ боялся чѣмъ-нибудь худымъ опозорить свою станицу, опорочить честное имя отцовъ, которое онъ почиталъ наравнѣ со святою хоругвью. Бывали случаи, что оплошность односума товарищи искупали кровью.
Отдѣльныя станицы, на службѣ царской, какъ бы соревнуя между собой, старались перещеголять одна другую въ удальствѣ, въ богатырствѣ. Такъ, напримѣръ, прославились: Раздорская, Кочетовская, Пяти-избянская и Букановская. Многіе казаки изъ этихъ станицъ дослужились до высокихъ чиновъ. Прочія станицы рвались изо всѣхъ силъ къ отличіямъ, и если начальство сравнивало ихъ съ Раздорцами или Пяти-избянцами, то это названіе принималось какъ высшее отличіе. Самыя же станицы гордились заслуженной славой, внушая ту же гордость подросткамъ и дѣтямъ.
До 1775 года, при выступленій въ походъ, вся полковая старшина назначалась по выбору, вольными голосами. Возвратившись на родину, старшина теряла свои привилегіи, и только одни наѣздники на всю жизнь сохраняли почетное званіе "царскихъ слугъ". Эти считали себя выше старшинъ. Въ бою они держались отдѣльно, имѣя подъ рукой поддержку отъ своей же братіи, подъ названіемъ "крыльщиковъ", въ прусскую войну былъ царскій слуга Ефимъ Ермолаевичъ Koтельниковъ. Онъ, по желанію фельдмаршала, поскакалъ со своими крыльщиками прямо противъ пруссаковъ, стоявшихъ въ боевомъ порядкѣ, выхватилъ прусскаго генерала и доставилъ его фельдмаршалу. Когда его хотѣли наградить полковничьимъ чиномъ, Котельниковъ со слезами отмолился отъ этой чести; въ концѣ воины онъ сложилъ тамъ свою богатырскую голову. Иванъ Самойловичъ Текучевъ тоже поймалъ въ одномъ сраженій прусскаго генерала и такъ же, какъ Котельниковъ, отказался отъ чиновъ. Много было такихъ случаевъ, что храбрѣйшіе наѣздники отказывались отъ дальнѣйшаго повышенія. Было-ли то смиренномудріе, или они боялись потерять славу царскихъ слугъ -- неизвѣстно. Старики говорятъ, что причиною было и то, и другое вмѣстѣ.
Въ мирной станичной жизни казаковъ выдѣлялся особою торжественностью день, когда выбирался атаманъ. Это бывало обыкновенно въ какой-нибудь большой праздникъ, напримѣръ: Богоявленіе, Новый Годъ, или въ четвергъ на сырной недѣлѣ. Послѣ утрени всѣ казаки собирались въ станичную. Посидѣвши чинно малое время, поднимался съ мѣста атаманъ, молился Богу, кланялся на всѣ четыре стороны и говорилъ: "Простите, атаманы-молодцы, въ чемъ кому согрѣшилъ!" Станичники ему въ отвѣтъ: "Благодаримъ Акимъ Ѳеклистычъ, что потрудился! " Тогда атаманъ кладетъ насѣку на столъ, подложивъ подъ нее шапку и садится къ сторонкѣ. Однако, его опять сажаютъ на первое мѣсто.-- "Кому, честная станица, прикажете взять насѣку?" долженъ спросить тотъ-же атаманъ. Тутъ всѣми голосами кричать:-- "Софрону Самойловичу! Сафрону Самойловичу!" Три раза подавался голосъ, а если раздѣлятся, то и больше. Выкликаемому такимъ путемъ временно вручалась насѣка для выбора атамана. Софронъ Самойловичъ, принявъ насѣку, въ свою очередь, громко возглашаетъ: "Вотъ, честная станица Пяти-избянская, или тамъ какая другая, -- старый атаманъ годъ свой отслужилъ, а вамъ безъ атамана быть нельзя, такъ на кого честная станица покажете?" Какъ громомъ грянули станичники: "Макея Яковлевича!" Другіе -- "Якова Матвѣича!" Третьи -- своего... Надо имѣть чуткое ухо, чтобы распознать, на кого больше голосовъ. Старикъ Софронъ спрашиваетъ другой разъ, третій: ему все тѣмъ-же громомъ отвѣчаютъ. Тогда, замѣтивъ, что за Яковомъ Матвѣевичемъ больше голосовъ, вручаетъ ему насѣку; старики накрываютъ его шапками, и онъ садится рядомъ съ прежнимъ атаманомъ на большое мѣсто. Послѣ этого сдастъ свою насѣку есаулъ, на его мѣсто выбираютъ другого; еще выбираютъ десять лучшихъ людей въ подписные старики, судьи. Обязанность ихъ заключалась въ томъ, чтобы, въ случаѣ нашествія непріятеля, бѣжать по полямъ и покосамъ, со знаменами, призывая всѣхъ въ осаду; кромѣ того, мирить враждующихъ, держать очередь на службу, объявлять на сборѣ имена виновныхъ, наконецъ, давать сказки, чтобы не подписались къ станицѣ бѣглые.-- Насѣка, о которой упоминалось, въ старину была простая терновая палка, испещренная ножемъ еще на корнѣ, отчего она и пестрѣла. Впослѣдствіи стали употреблять гладкую лакированную трость, съ серебряной булавой. Четвергъ сырной недѣли былъ въ то же время днемъ гульбища которое продолжалось вплоть до вечера воскресенья -- или пѣшее, или конное въ полномъ воинскомъ вооруженіи. Атаманъ заранѣе оповѣщалъ станицу, чтобы гульба происходила чинно, по старинѣ. Тутъ-же, на сборѣ, станица дѣлилась на нѣсколько "компаній" или командъ. Каждая компанія избирала своего ватажнаго атамана, двухъ судей и квартирмистра. По просьбѣ выборныхъ, имъ выдавались изъ станичной избы знамена и хоругви. На рубежѣ съѣзжались компаніи изъ сосѣднихъ станицъ, также со знаменами, подъ начальствомъ своихъ атамановъ и стариковъ. Послѣ обычныхъ привѣтствій продѣлывали "шермиціи", т. е. разныя воинскія упражненія и кулачный бой. Если компанія гостила у кого-либо въ домѣ, то знамена выставлялись во дворѣ, при особомъ дозорцѣ, по назначенію квартермистра, обязанность котораго заключалась въ томъ, чтобы извѣщать домохозяевъ, куда команда намѣрена отправиться. Въ прощеное воскресенье, подъ вечеръ, выставлялся на площади кругъ изъ скамеекъ, въ серединѣ ставили накрытый столъ съ закуской и напитками. По мѣрѣ того, какъ съѣзжались или сходились компаніи, все населеніе станицы спѣшило сюда же покончить день по-христіански. Наконецъ, всѣ въ сборѣ, атаманъ при насѣкѣ вышелъ со стариками подъ жалованнымъ значкомъ, который, вмѣстѣ съ прочими знаменами поставили вокругъ круга; ватажки и атаманы садятся подлѣ станичнаго атамана, затѣмъ -- старики, чиновные казаки. По обычаю, сначала должны выпить общественной сивушки за Высочайшее здравіе, потомъ -- войскового атамана, всего великаго войска донского и, наконецъ, честной станицы. Ружья въ это время палятъ неумолчно; народъ шумитъ, волнуется, сумятица небывалая. Покончивши питье, атаманы поднялись съ мѣстъ, и ужъ тутъ всѣмъ народомъ молятся либо на востокъ, либо обратясь на церковь, послѣ чего другъ съ другомъ прощаются -- поклонами и цѣлованіемъ. Только и слышно: "Прости, Христа ради, въ чемъ согрѣшилъ".-- "Богъ проститъ", -- въ отвѣтъ. Знамена относятся въ атаманскій домъ, народъ расходится, чтобы попрощаться на дому съ родными и сосѣдями.
О первобытной одеждѣ казаковъ было уже сказано въ своемь мѣстѣ. Со временемъ, при накопленій богатства, казаки любили наряжаться, при чемъ многимъ попользовались отъ народовъ азіятскихъ. Та одежда, которой любили щегольнуть донцы, записана въ одной старинной пѣснѣ:
"Внизъ по матушкѣ Камышинкѣ-рѣкѣ,
"Какъ плывутъ тамъ, восплываютъ два снарядные стружка;