Любопытна первая встрѣча казаковъ съ французскими кирасирами, или, какъ ихъ называлъ Наполеонъ, "желѣзными людьми". Это случилось въ сраженіи подъ г. Гейльсбергомъ, гдѣ наша армія отбивалась цѣлый день въ своихъ окопахъ; казаки, но обыкновенію, тревожили тылъ и флангъ французовъ. Денисову пришлось стоять съ бригадой за болотистымъ ручьемъ. Онъ уже сдѣлалъ пять атакъ и теперь приводилъ въ порядокъ разстроенныя сотни.
-- Латники! Латники! заговорили вдругъ казаки, завидя на томъ берегу 2 эскадрона "желѣзныхъ людей". Кирасиры перешли ручей и вразсыпную атаковали донцовъ. Первый ударъ былъ жестокъ, казаки подались, но такъ же скоро оправились, окружили латниковъ и стали колоть ихъ пиками. Однако наконечники гнулись, даже вовсе ломались; кирасиры сѣкли донцовъ своими тяжелыми палашами, ударъ за ударомъ, точно топорами. Казацкая смѣтка и тутъ взяла верхъ: "Колпаки долой!" крикнулъ кто-то въ свалкѣ, и казаки начали сбивать имъ шишаки, послѣ чего смѣло били по головамъ и вышибали изъ сѣделъ. Кирасиры, "растерявъ головы", опрометью пустились назадъ, но изъ двухъ эскадроновъ одна ли ушла одна треть. Казацкой удали не было границъ, что можно подтвердить еще однимъ примѣромъ. Войсковой старшина Ефремовъ налетѣлъ среди бѣла для на французскаго маіора, который имѣлъ неосторожность отъѣхать отъ своего баталіона и стоялъ въ сторонѣ, о чемъ-то задумавшись. Въ одинъ мигъ онъ лишился сабли, его лошадь подхвачена за поводъ, и онъ скачетъ, самъ не зная куда, невѣдомо съ кѣмъ. Долго маіоръ не могъ понять, какъ это онъ, не покидая батальона, очутился въ плѣну?
Подъ Гейльсбергомъ наши отбились отъ французовъ, но спустя нѣсколько дней были разбиты подъ Фридландомъ. 36 французскихъ орудій подъѣхали сначала на 600 шаговъ, потомъ придвинулись на полтораста и открыли такой губительный огонь, что наша артиллерія умолкла, 1-я линія дрогнула, изъ 2-й линіи бросились полки Лейбъ-Егерскій, Измайловскій и Конно-гвардейскій, по съ мѣста были разстроены. Измайловцы потеряли въ нѣсколько минутъ 400 челов., имѣя-то всего 500. Напрасно Багратіонъ, Раевскій, Багговутъ, Марковъ, Ермоловъ, наши лучшіе генералы, пытались водворить порядокъ въ той ужасной тѣснотѣ, въ какой очутились русскія боевыя линіи. Князь Багратіонъ обнажилъ даже свою шпагу, что дѣлалъ онъ чрезвычайно рѣдко; напрасно онъ ободрялъ Московскій Гренадерскій полкъ, остатки котораго окружали его лошадь. Онъ напоминалъ Италію, походы, славныя битвы -- нѣтъ, ничего не помогало: французскія колонны валили впередъ съ криками: "Да здравствуетъ императоръ!" -- Тогда князь Багратіонъ началъ переправлять войско на лѣвый берегъ Алле; мосты уже были объяты пламенемъ. Наши потеряли подъ Фридландомъ 15 т. и десятка полтора орудій.
Воина была кончена, русскіе отступали къ Нѣману. На всемъ этомъ длинномъ пути казаки, вмѣстѣ съ башкирами, Павлоградцами и 1-мъ Егерскимъ полкомъ, прикрывая движеніе арміи, дали ей возможность отступить въ порядкѣ, сберегли ея артиллерію, обозы. Особенно стремительно наступали французы на третій день послѣ сраженіи. Платовъ устроилъ въ лѣсу засѣки, за которыми посадилъ спѣшенныхъ казаковъ. Дружнымъ залпомъ изъ-за первой засѣки донцы задержали наступленіе непріятельской пѣхоты; когда же подъѣхала къ ней артиллерія, они отошли за вторую засѣку, потомъ за третью; тѣмъ временемъ русскій арріергардъ успѣлъ порядочно уйти. Французы послали въ обходъ конницу. Тогда Платовъ покинулъ лѣсъ, отошелъ къ деревнѣ Битеневъ, гдѣ устроилъ всѣ находившіеся при немъ полки къ бою. Французскіе эскадроны приближались на рысяхъ. Донцы встрѣтили ихъ длинной лавой, сбили, вошли въ лѣсъ, откуда вскорѣ раздались залпы пѣхоты, артиллеріи и появились цѣлыя колонны. Платовъ тотчасъ отступилъ. Французскіе фланкеры сгоряча заскакали впередъ -- это не прошло имъ даромъ: казаки переловили ихъ всѣхъ до единаго на глазахъ непріятеля.-- Такъ отважно и неутомимо прикрывали донцы наши разстроенные, утомленные полки. Но и сами они натерпѣлись не мало. Край былъ раззоренъ, обезлюденъ; если гдѣ и уцѣлѣли кое-какіе запасы, то нѣмцы тщательно ихъ укрывали, закапывая въ ямы, чтобъ ничего не досталось русскимъ. Ни хлѣба, ни овса, даже соломы нельзя было достать въ странѣ, призвавшей насъ на помощь. На что ужъ казаки промыслить мастера -- и тѣ по цѣлымъ днямъ оставалось не ѣвши; лошадки подбились, отощали -- и такъ шли до самаго Нѣмана, гдѣ воина прикончилась Тильзитскимъ миромъ. Донцы были утѣшены и вознаграждены царскими милостями. Въ похвальной грамотѣ 1811 года Государь такъ отзывался объ ихъ службѣ: "Врожденная бдительность донскихъ воиновъ, на полѣ брани воспитанная, исчисляла всѣ движенія, наблюдала предпріятія, предупреждала сокровеннѣйшія намѣренія непріятеля и недремлющимъ окомъ главнокомандующему служила". При этой же грамотѣ было пожаловано отъ лица благодарнаго отечества знамя "съ изображеніемъ отличныхъ дѣяній войска Донскаго".
VIII. Станичный бытъ донцовъ
По мѣрѣ того, какъ казачество умножалось приростомъ населенія и наплывомъ бѣглецовъ изъ-за Московскаго рубежа, оно распространялось и въ ширь, занимая своими поселеніями привольные берега Дона и его притоки: Донецъ, Медвѣдицу, Хоперъ, Бузулукъ. По заведенному обычаю, новоселы окружали заимку землянымъ валомъ, со рвомъ впереди, или, по крайной мѣрѣ, обносили ее плетнемъ, перепутаннымъ терновникомъ, отчего эти первыя поселенія и назывались городками. Наконецъ, настала пора, когда уже не было надобности поддерживать даже такую зыбкую ограду: лѣтъ около 200 тому назадъ, бывшіе городки стали именоваться станицами, что означало наступленіе болѣе мирныхъ временъ. Впрочемъ, названіе "городокъ" исчезло не сразу и не повсюду; есть старожилы, которые еще его помнятъ. Между донскими станицами много такихъ, которыя считаютъ за собой нѣсколько вѣковъ; помимо уцѣлѣвшихъ кое-гдѣ валовъ, онѣ или хранятъ святыни казачества, или памятны какимъ-нибудь событіемъ, близкимъ сердцу сынамъ Дона. Такова, напримѣръ, Усть-Медвѣдицкая. Въ оградѣ станичнаго храма стоитъ черная гранитная колонна, съ крестомъ на верху: это могила донского атамана Власова, того самаго, который защищалъ Черноморскую кордонную линію отъ набѣговъ горцевъ, который бодро подвизался на атаманскомъ поприщѣ, будучи 80-ти-лѣтнимъ старцомъ. Это былъ одинъ изъ лучшихъ вождей Дона и Кубани. Пяти-избянская, древняя станица -- родина Денисовыхъ: Дениса-батыря и двухъ храбрыхъ генераловъ -- графа Ѳедора Петровича и войсковаго атамана, сподвижника Суворова, Андріана Карновича. Герой Дона, Баклановъ, родился въ Гугнинской станицѣ; она же считается родиной партизана Ефремова; станица Цымлянская прославилась своими виноградниками. Сказываютъ, что царь Петръ Великій, проѣзжая Дономъ, замѣтилъ, что тутъ долженъ произрастать съ успѣхомъ виноградъ. Онъ выписалъ изъ Франціи мастеровъ, лозу и приказалъ разсадить ее близъ Цымлянской станицы. На побывкѣ въ Парижѣ, царь, между прочимъ, навѣстилъ инвалидовъ, доживавшихъ свои вѣкъ на королевскомъ иждивеніи, а когда вернулся домой, послалъ имъ уже отъ себя въ гостинецъ нѣсколько бочокъ донского вина.
Романовская станица основана вскорѣ послѣ избранія русскими людьми на царство Михаила Ѳедоровича Романова. Донцы показали тогда свою вѣрность престолу тѣмъ, что посѣкли прелестниковъ Заруцкаго и Марины, жены Дмитрія Caмозванца, которые разсчитывали продолжать тутъ смуту, а донцы поклялись служить вѣрно и нелицепріятно новому царю, избраннику народному. Въ честь Царскаго Дома и станица названа Романовскою. Кочетовская и Раздорская станицы также славятся виноградниками, кромѣ того, красотою мѣста и великолѣпіемъ храмовъ Божьихъ. Святыя иконы въ храмѣ Раздорской станицы блестятъ брилліантами, жалованными монархами. Въ своемъ мѣстѣ было упомянуто, что Раздоры -- одно изъ первыхъ поселеній донцовъ. Древній Черкаскъ, нынѣшняя Старо-Черкасская станица, вмѣщала въ себѣ 11 станицъ, въ числѣ коихъ была одна татарская. Онѣ были окружена десятью "раскатами", или бастіонами, на которыхъ стоило 100 пушекъ. Дома въ городѣ были деревянные, построены на сваяхъ, и такъ тѣсно, одинъ возлѣ другого, что часто выгорали цѣлыя улицы; не разъ взлетала на воздухъ и "пороховая казна". Послѣ одного изъ такихъ взрывовъ выступило озерцо, которое существуетъ и теперь. Кромѣ того, городъ терпѣлъ отъ воды; бывали годы, что затопляло не только городъ, но и его окрестности. Не смотря на эти невзгоды, древній Черкаскъ кипѣлъ въ старину какъ котелъ: пристани были покрыты судами, площади волновались народомъ. Тутъ сходились ногаи, калмыки, русскіе торговые люди изъ Воронежа, Бѣлгорода, Ливенъ, Ельца и Оскола. Здѣсь приставали турецкія и московскія посольства со своими богатыми и многолюдными свитами; здѣсь же копились и казаки съ береговъ Днѣпра, Терека и Яика. Площади Черкаска пестрѣли разнообразіемъ одеждъ и бранныхъ доспѣховъ. Царь Петръ Великій, во время Азовскаго похода, увидѣлъ ли площади молодца, который, прогулявъ даже свою рубаху, сидѣлъ, пригорюнившись, на боченкѣ, опираясь на ружье.-- "Отчего же ты не сбылъ ружья вмѣсто рубахи?" -- спросилъ царь.-- "Сбыть ружье казаку не пригоже", -- отвѣтилъ гуляка: "съ ружьемъ я и службу царскую отбуду, и шелковую рубаху добуду". Отвѣтъ полюбился царю. Онъ тогда же пожаловалъ войску донскому гербъ, на которомъ былъ изображенъ сидящій на боченкѣ полу-обнаженный казакъ съ приподнятымъ надъ головой ружьемъ. Этотъ гербъ просуществовалъ около 60 лѣтъ. Изъ памятниковъ старины здѣсь уцѣлѣлъ величественный храмъ Воскресенія Господня. Онъ строился 14 лѣтъ и сооруженъ по плану великаго царя, который пожертвовалъ на него деньги, желѣзо, утварь и два колокола. Въ притворѣ храма хранится доска съ надписью, что казаки, изнуренные азовскимъ сидѣніемъ, дали обѣщаніе построить въ своемъ городѣ храмъ, если Онъ, милосердый, поможетъ имъ отсидѣться и увидѣть свою родину; что они достославно отсидѣлись и возвратились въ свой городъ, но замедлили выполнить данный Богу обѣтъ, почему и подверглись лютой моровой язвѣ. Язва прекратилась, когда они начали строить деревянную церковь, которая два раза была построена и два раза горѣла, что, наконецъ на мѣстѣ деревянной, была выстроена нынѣшняя, каменная. Иконостасъ ея рѣзной -- виноградныя лозы и грозди; весь снизу до верха покрытъ образами въ серебряныхъ окладахъ. Трое царскихъ вратъ сдѣланы изъ чистаго серебра: большое мѣдное паникадило въ 5 ярусовъ огней памятно тѣмъ, что добыто казаками въ Азовской крѣпости, въ 1637 году. Священная утварь вся серебряная или золотая, украшенная драгоцѣнными камнями; есть небольшой ручной крестъ, цѣнимый въ 10 т. рублей; онъ весь осыпанъ алмазами, есть еще серебряный ковшъ съ портретомъ императрицы Елизаветы Петровны. Въ окладахъ всѣхъ иконъ и въ утвари собора заключается болѣе 60 пудовъ серебра и полъ-пуда золота. Во всѣхъ же четырехъ церквахъ станицы серебра болѣе 100 пудовъ, жемчуга 25 фунтовъ, драгоцѣнныхъ камней до 5 тысячъ. Все это добыча меча, приношенія, обѣщанныя въ трудную минуту на полѣ брани. У самаго входа въ соборъ, на правой сторонѣ дверей, виситъ толстая желѣзная цѣпь, которою былъ прикованъ Стенька Разинъ передъ отправкою въ Москву. Въ своемъ мѣстѣ упомянуто, что Стенька прослылъ колдуномъ, могъ летать по воздуху какъ птица и плавать въ водѣ рыбой. Старью казаки боялись, что простая цѣпь его не удержитъ: начертитъ разбойникъ уголькомъ лодку, приложитъ руку и очутится на Волгѣ. Вотъ почему надъ цѣпью отпѣли молебенъ, окропили ее святой водой, послѣ чего и приковали Стеньку на паперти, куда нечистой силѣ уже не было входа. Съ высокой соборной колокольни открываются во всѣ стороны чудныя мѣста, вблизи стоятъ домики, окруженные зеленью; вдали, къ сѣверу, виденъ Новочеркаскъ, верстахъ въ шести зеленѣютъ валы покинутой крѣпости, а на западѣ, въ семи верстахъ отъ станицы, обозначается небольшимъ лѣсомъ урочище Монастырское, куда, бывало, удалились одинокіе, посѣдѣлые въ бояхъ, чисто искалѣченные казаки доживать остатки дней въ землянкахъ. Они были отшельниками и въ то же время, служили стражами своей родины. 200 лѣтъ тому назадъ, донцы возвращались какъ-то съ набѣга съ богатой добычей, съ ясыремъ. Былъ вечеръ, когда она причалили къ берегу родной земли у Монастырскаго урочища, не хотѣлось побѣдителямъ черезъ позднее время утерять почетную встрѣчу: они порѣшили переночевать у своихъ старцевъ, а въ городъ послали сказать, что прибудутъ на утро. Зашумѣлъ Черкаскъ, какъ въ большой праздникъ, радостная вѣсть перебѣгала имъ дома въ домъ; отцы, братья и жены, захвативъ боченки въ виномъ или медомъ, спѣшили въ урочище встрѣтить своихъ семейныхъ. Тутъ зажгли костры, и началось пированье, широкое, разгульное, первое послѣ бранныхъ трудовъ и долгаго поста. Всѣ упились, поснули, а, тѣмъ временемъ, съ задонской степи подвигались басурманы и, выждавъ, когда стала разгораться утренняя заря, набросились на спящій казацкій станъ, и всѣхъ, кто въ немъ былъ, перерѣзали до единаго. Съ тѣхъ поръ, въ субботу сырной недѣли, ежегодно совершается сюда крестный ходъ и правится панихида по убіеннымъ.
Черкаскъ, какъ сказано, много терпѣлъ отъ наводненій: если и сходила вода, то оставались болота, которыя заражали воздухъ гнилью, отчего городъ превращался въ больницу. Бывали годы, когда тихій Донъ подтоплялъ и самый соборъ. Такъ называемое "Краснощековское" наводненіе получило свое названіе оттого, что тѣло умершаго атамана оставалось безъ погребенія 2 мѣсяца, потому что, за все это время не было въ городѣ лоскутка сухой земли чтобы выкопать могилу. Въ царствованіе Императора Александра I, атаманъ Платовъ, испросивъ Высочайшее разрѣшеніе, перенесъ Черкаскъ на другое мѣсто, извѣстное нынѣ подъ именемъ Новочеркаска, въ 25-ти верстахъ отъ Старочеркасской станицы. Это совсѣмъ новый городъ, на европейскій образецъ. Противъ дворца Августѣйшаго атамана всѣхъ казачьихъ войскъ стоитъ изображеніе основателя, въ развѣвающейся буркѣ, съ гетманскою булавою въ одной рукѣ и обнаженной саблей въ другой. Бывшій атаманъ устремляется съ возставшимъ народомъ въ кровавую сѣчу съ нахлынувшимъ врагомъ.-- То на память о двѣнадцатомъ годѣ. Главную же святыню донцовъ, гордость и украшеніе Новочеркаска составляютъ его "регаліи", т. е. насѣки, перначи, бунчуки, серебряныя трубы, знамена и грамоты, добытыя кровью отцовъ. Они хранятся въ Войсковомъ Управленій, гдѣ, между прочимъ, выставлены портреты всѣхъ трехъ Августѣйшихъ атамановъ въ казачьей формѣ. Царскія грамоты лежатъ въ большомъ серебряномъ ковчегъ, украшенномъ драгоцѣнными камнями; сабля Императора Александра I положена въ особый, также серебряный ковчегъ. По стѣнамъ развѣшены портреты всѣхъ донскихъ атамановъ, начиная съ Данилы Ефремовича Ефремова, перваго атамана, назначеннаго Высочайшею властью. Онъ, его сынъ, Степанъ Даниловичъ, и Алексѣй Ивановичъ Иловайскій изображены въ парчевыхъ кафтанахъ, съ широкими золотыми поясами; на груди медаль на Андреевской лентѣ, и въ рукѣ булава. Слѣдующіе за ними атаманы -- уже въ генеральскихъ мундирахъ, со многими знаками монаршихъ отличій.
Въ каждой станицѣ твердо держались обычаи и порядки, завѣщанные первыми насельниками Дона. Каждая станица управлялась "сборомъ", и въ сборѣ принималъ участіе всякій казакъ, за исключеніемъ опороченныхъ. На станичные сборы сходились всѣ казаки, гдѣ бы они ни жили, изъ самыхъ дальнихъ хуторовъ; съѣзжались обыкновенію передъ каждымъ воскресеніемъ или праздничнымъ днемъ, всѣ верхами. Но судили-рядили только люди старые, почтенные, почему на Дону издревле слово "старикъ" служило какъ бы почетнымъ званіемъ. Однако, въ общество стариковъ допускались и молодые казаки, которые отличили себя или службой, или умомъ, или же примѣрною жизнью. Станичные сборы благодѣтельно дѣйствовали на добрые правы казачества. Казаки всегда дорожили правомъ судить и рядить наравнѣ съ другими. Каждый казакъ добивается этой чести; зачастую онъ искалъ случаи совершить подвигъ, потому что званіе урядника или георгіевскій крестъ давали ему мѣсто въ сборѣ, возлѣ почетныхъ старшинъ. Часто казакъ выбивался изъ силъ, переносилъ голодъ и холодъ, лишь бы не прослыть трусомъ или нѣженкой и сохранить честное казацкое имя. Ворамъ, клятвопреступникамъ не было тогда мѣста на Дону. Зато оставленныя на покосѣ или гдѣ бы то ни было вещи -- никогда никто не тронетъ. Точно также утерянные по дорогѣ: кнутъ, топоръ, налигачъ или путы, приносились въ станицу; по дворамъ, безъ всякой опаски, держали скотъ, лошадей, и хранили домашнее хозяйство; развѣшивали дли просушки бѣлье. Воровство лошадей началось не болѣе 100 лѣтъ тому назадъ.
На сборахъ рѣшались всѣ домашнія станичныя дѣла, чинился судъ и расправа, выслушивались распоряженія властей и обсуждались приготовленія къ походу. Чтобы собрать кругъ въ необычное время, есаулъ прежде всего дѣлалъ "закличку", т. е. разъѣзжалъ по улицамъ и зычнымъ голосомъ выкрикивалъ: "Атаманы-молодцы, вся честная станица Пяти-избянская, или тамъ какая другая -- сходитесь на бесѣду, на майданъ, ради станичнаго дѣла, а кто не придетъ, на томъ станичный приговоръ -- осьмуха!" Мало-по-малу, кругъ собирался. Выходитъ казакъ на середину, кланяется земно на всѣ четыре стороны, потомъ подходитъ къ атаману и разсказываетъ свое дѣло. Старики слушаютъ. Когда казакъ кончилъ, атаманъ говорилъ: "Есаулъ, вели помолчать". Есаулъ кричитъ чтобы казаки умолкли, при чемъ поднимаетъ трость и бьетъ о матицу: "Помолчите-ста, атаманы-молодцы!" Тогда встаетъ атаманъ и докладываетъ: "Атаманы-молодцы! Помолчите! Проситъ Аксенъ Пахомычъ о томъ-то. Что скажете: дать или не дать?" -- "Въ добрый часъ!" -- отвѣчаютъ, если хотятъ дать. Точно также рѣшалось и всякое другое дѣло. Положимъ, идетъ судъ, атаманъ докладываетъ: "Вотъ честная станица! Старики присудили наказать его плетьми за кражу: какъ прикажете -- простить его или наказать?" Эти два слова: "Въ добрый часъ" или "не надо" -- рѣшали безповоротно всякое дѣло. Главнымъ дѣломъ на судѣ было миротвореніе: атаманы и старики сами кланялись спорщикамъ, чтобы они помирились, не ѣздили судиться въ Черкаскъ. Иные, упорные ни за что но сдавались. Сядутъ бывало, оба къ одинъ каюкъ и плывутъ въ Черкаскъ тягаться. Иногда по дорогѣ выпьютъ, еще пуще разсорятся, а случалось, и помирятся. Тогда уже гребутъ назадъ. Имъ и горя мало, что верстъ 200 помахали руками, зато въ станицѣ всегда ждала ихъ долгая встрѣча -- подходили старшины и атаманы, поздравляли съ миромъ. Если же казакъ обзоветъ другого позорной кличкой или больно выбранитъ, а самъ, къ тому же былъ неправъ, такой долженъ принять "очистку". По приговору, обиженный бралъ въ руки палку, отмѣривалъ ее по локоть, отрубалъ, потомъ билъ обидчика по ногамъ, приговаривая при всякомъ ударѣ: "Очисть!" Билъ, пока сборъ не скажетъ: "Буде, очистилъ!" Этимъ наказаніемъ виновный уже считался очищеннымъ навсегда, какъ бы и не проштрафился. Такой обычай водился еще въ концѣ царствованія Императрицы Екатерины II.