-- "Именно ли ты Государь?" спросила Устинья, оставшись наединѣ съ Пугачевымъ. "Я потому сомнѣваюсь, что ты женился на простой казачкѣ. Ты меня обманулъ и заѣлъ мою молодость: ты человѣкъ старый, а я молодешенька".
-- "Я бороду обрѣю, тогда буду помоложе".
-- "Безъ бороды тебя казаки любить не будутъ", отвѣтила несчастная.
Въ полночь на 19-е февраля явился въ укрѣпленіе малолѣтокъ Иванъ Неулыбинъ и объявилъ, что казаки подвели подъ соборную колокольню подкопъ. Едва успѣли вывезти часть пороха, какъ колокольня вздрогнула, потомъ "съ удивительною тихостью" начала валиться на ретраншементъ. На самомъ верху спало 3 человѣка; ихъ снесло на землю, не разбудивъ; пушку съ лафетомъ составило внизъ". Однако 45 человѣкъ все-таки поплатились жизнью. Тотчасъ послѣ взрыва загрохотали въ крѣпости пушки, такъ что казаки не рѣшились двинуться на приступъ, только слышались понуканія старшинъ: "На сломъ! На сломъ, атаманы-молодцы!" Крики продолжались до самаго утра. На другой день Пугачевъ уѣхалъ въ Берду, поручивъ атаману Каргину осаду городка и охраненіе Устиньи. Хотя старшины являлись къ ней на поклонъ, а Каргинъ ходилъ ежедневно съ докладомъ, Устинья не вмѣшивалась въ ихъ дѣла и вела жизнь затворницы, обездоленной въ расцвѣтѣ красоты и молодости. Теперь казаки повели подкопы по дну Старицы, или стараго русла, чтобы ворваться въ крѣпость разомъ въ нѣсколькихъ мѣстахъ. Осажденные въ отвѣть стали буравить землю, удвоили караулы. Несмотря на всѣ тягости мучительной осады, несмотря на соблазнительныя увѣщанія казаковъ, Уѣзжавшихъ на переговоры, они оставались вѣрны присягѣ. Запертые тѣсной кучкой на краю крещенаго міра, они не знали, что творится на Руси, гдѣ войска Императрицы, когда можно ожидать отъ нихъ помощи? Только надежда -- этотъ лучшій спутникъ жизни -- поддерживала бодрость и мужество екатерининскихъ солдатъ, голодныхъ, удрученныхъ, но не входившихъ въ сдѣлку съ явными измѣнниками.
IV. Подвиги екатерининскихъ войскъ и забвеніе винъ казачьихъ
Стояла глубокая зима, въ полѣ вьюжило, всѣ дороги занесло сугробами снѣга. Люди и лошади утопали въ заносахъ, и горе путнику, которому приходилось сворачивать въ сторону; онъ тамъ оставался погибать безъ помощи. Люди и природа одинаково ожесточились. Воровскія шайки, какъ стаи волковъ, рыскала по снѣжнымъ пустынямъ, отыскивая добычу, упиваясь кровью и терзаніемъ замученныхъ жертвъ. Знатность, богатство, честь, красота, невинность, доброе имя -- все, что украшаетъ человѣка, подвергалось поруганію, насилію, искорененію. Ни предсмертный трепетъ невинныхъ жертвъ, ни вопли, ни укоры или проклятія, ничто не трогаю ожесточенныя сердца. Запустѣли села и деревни, города превратились въ вертепы пьянства и разгула. Весь край, обширный, хлѣбородный, пылалъ какъ въ огнѣ, и свои не могли распознать чужихъ: все спуталось, нашло на всѣхъ умопомраченіе: не знали, гдѣ правда, гдѣ ложь. Войска Императрицы, углубляясь въ край мятежа, подвигались чрезвычайно медленно, съ большимъ трудомъ, съ опаской. Впереди обыкновенно шли лыжники, за ними конница, и потомъ уже, по протоптаннымъ слѣдамъ, пѣхота; транспорты съ продовольствіемъ подвигались еще медленнѣе, при чемъ задерживали движеніе отрядовъ. Отъ Самары шелъ отрядъ генерала Мансурова, отъ береговъ Камы, черезъ Бугульму, отрядъ князя Галицына. Сближаясь къ Оренбургу, они соединилось въ Бугурусланѣ; дальше на ихъ пути лежала Татищева. Пугачевъ понималъ, что изъ-за этой крѣпости придется выдержать смертельный бой. Здѣсь каждый клочокъ земли былъ облитъ кровью ея защитниковъ, каждый камень вопіялъ о мщеніи. Всѣ помнили, какъ полгода тому назадъ мятежники, въ опьяненіи успѣха, сдирали съ коменданта кожу, сѣкли головы и вѣшали защитниковъ. Пугачевъ забралъ сюда изь-подъ Оренбурга все, что у него было лучшаго, поручивъ осаду Шигаеву. Въ числѣ 8-ми тысячъ собраннаго войска, находилось около двухъ тысячъ казаковъ и столько же заводскихъ мужиковъ, превращенныхъ въ пѣхоту; остальное -- разный сбродъ.
Въ разрушеннымъ стѣнамъ крѣпости мятежники присыпали снѣжные валы, облили ихъ водой, отчего они обледенѣли и окрѣпли. Самозванецъ самъ разставилъ пушки, назначилъ прислугу, даже приказалъ сдѣлать промѣры и обозначилъ колышками разстоянія отъ крѣпости. Защитникамъ было строжайше приказано, чтобы въ тотъ день, когда Голицыну прійти къ крѣпости, люди всячески скрывались, наблюдали тишину, ничѣмъ не выдавая своего присутствія, и къ пушкамъ отнюдь не приступали, пока Галицынъ не подойдетъ на выстрѣлъ.
За три для до Благовѣщенья выступилъ изъ Перевалоцкой авангардъ екатерининскихъ войскъ подъ начальствомъ Бибикова, имѣя впереди Чугуевскихъ казаковъ. Послѣдніе подъѣзжали къ крѣпости, кружились, выглядывали -- она показалась имъ позанятой. Стоявшій за воротами Овчинниковъ выслалъ бабу съ хлѣбомъ-солью. Она должна была сказать, что населеніе проситъ князя Голицына вступить и занять крѣпость. Однако хитрость не удалась: казака, подъѣхавши близко къ воротамъ, замѣтили тащу вооруженныхъ людей. Они бросились уходить; Пугачевъ, Овчинниковъ и еще нѣсколько человѣкъ пустились въ погоню. Одного казака, исколотаго копьями, имъ удалось схватить, но онъ успѣлъ только сказать, что у Голицына 6 тысячъ пѣхоты и 70 пушекъ, послѣ чего умеръ. Между тѣмъ, авангардъ занялъ прилегавшую высоту, съ которой крѣпость открывалась какъ на ладони. Князь Голицынъ, осмотрѣвши мѣстность, выслалъ вправо Мансурова съ тремя батальонами, а влѣво генерала Фреймана съ тремя батальонами гренадеръ и владимірцевъ; колонна Бибикова, гдѣ находилось 2 батальона пѣхоты и 3 эскадрона конницы, должна была наблюдать правый флангъ противъ обхода. Войска подходили къ крѣпости, а злодѣи, засѣвши въ своемъ гнѣздѣ, притаились такъ тихо, что не сдѣлали ни одного выстрѣла, не выслали ни одной партіи, чтобы наждать на себя и не терятъ напрасно ядеръ.
Спустившись въ оврагъ, войска Императрицы перестроились въ боевой порядокъ: въ 1-й линіи стала пѣхота, во 2-й конница, Изюмскіе и 2 эскадрона Бахмутскихъ гусаръ, 2 эскадрона драгунъ, Архангелогородскіе карабинеры и двѣ роты Чугуевцевъ. Какъ только поставили на высотахъ батареи, изъ крѣпости открылся огонь: 30 пушекъ загрохотали въ отвѣтъ. Ядра, рыская по полю, со свистомъ взметали столбы снѣжной пыли, рыли мерзлую землю, прыгали по обледенѣвшему валу точно мячи. Болѣе трехъ часовъ гремѣла канонада; Голицынъ видѣлъ, что ею дѣла не рѣшить. Онъ подалъ сигналъ къ атакѣ: батальоны пошли на приступъ, подвигаясь уступами съ лѣваго фланга. Генералъ Фрейманъ шелъ во главѣ владимірцевъ и гренадеръ. Мятежники сдѣлали вылазку; ихъ семиорудійная батарея, поставленная на пригоркѣ, поражала пашу пѣхоту убійственнымъ огнемъ. Атака была такъ стремительна, что два батальона лѣваго крыла остановились, разстроились. "Братцы-солдаты, что вы дѣлаете? кричали казаки. Вы идете убивать свою братію-христіанъ, защитниковъ Государя Императора Петра III, который самъ здѣсь находится!" Минута быта опасная, тѣмъ болѣе, что новыя толпы конницы подваливали къ мѣсту рѣшительнаго боя. Голицынъ поспѣшно переводить сюда съ праваго фланга пѣхоту Мансурова, а ему поручаетъ конницу. Мятежники не уступаютъ ни шагу, дерутся отчаянно. Уже вся пѣхота праваго фланга вступила въ дѣло, а успѣхъ не обозначился; въ резервѣ оставался всего одинъ батальонъ. Голицынъ посылаетъ этотъ послѣдній батальонъ. Бибиковъ получаетъ приказаніе ударить своими егерями и лыжниками во флангъ, а Мансуровъ -- двинуть конницу. Въ минуту послѣдняго напряженія силъ, когда резервъ подвигался грознымъ строемъ штыковъ, самъ Голицынъ, молодой и статный красавецъ, устремился въ битву съ приподнятой шпагой: "Впередъ гренадеры! Впередъ, за мной!" Генералъ Фрейманъ, схвативъ знамя, тоже протискался впередъ, среди ожесточенной свалки. Гренадеры, какъ бы пристыженные, опередили своего генерала, заняли высоту, на которой только что стояли казачьи пушки, и вся линія перешла въ рѣшительное наступленіе. Пугачевская конница сробѣла, стала укрываться. Уже сгущались сумерки короткаго зимняго дня, надо было спѣшить прикончить. Съ высоты валовъ обдавали солдатъ картечью, по лыжники и егеря уже спустились въ ровъ, уже карабкались на крутые, обледенѣлые окопы. Когда поднялись и гренадеры, на скользкомъ гребнѣ закипѣла штыковая работа; наконецъ мятежниковъ сбили; они засѣли въ домахъ, и долго еще подъ покровомъ темной ночи пѣхота выбивала ихъ оттуда, а артиллерія очищала улицы картечью. Многіе въ отчаяніи бросались съ крутой стремнины въ Яикъ, гдѣ и "кончали свой животъ". Мансуровъ заблаговременно выслалъ часть конницы съ приказаніемъ перехватить обѣ дороги -- въ Илецкъ и Оренбургъ; но Пугачевъ уже успѣлъ проскочить съ четырьмя изъ своихъ сообщниковъ; чугуевцы гнали его версты три, однако но догнали. Болѣе 6 часовъ продолжался этотъ бой, и князь Голицынъ удивился, что "встрѣтилъ въ непросвѣщенныхъ людяхъ такое искусство и дерзость". По дорогамъ валялось около тысячи убитыхъ, да въ крѣпости осталось 1300 труповъ. 1кя артиллерія самозванца, состоявшая изъ 36 пушокъ, досталась побѣдителямъ, потерявшимъ въ этомъ дѣлѣ 20 офицеровъ и 600 нижнихъ чиновъ, убитыми и ранеными. Всѣ уцѣлѣвшіе "отъ перваго штаба до послѣдняго солдата" получили отъ Императрицы но въ зачетъ третное жалованье, генераламъ Фрейману и Мансурову она пожаловала ордена, князю Голицыну помѣстья.
Прискакавъ самъ-четыре въ Борду, самозванецъ поспѣшилъ собрать къ себѣ на совѣтъ наиболѣе ему близкихъ. Рѣчь шла о томъ, что теперь предпринять? Рѣшили идти въ Яицкій городокъ, а пѣшія толпы распустить по домамъ. Шигаевъ приказалъ выкатить нѣсколько бочекъ водки; народъ набросился съ криками, съ шумомъ; произошла свалка, которая увеличилась еще болѣе, когда Шигаевъ сталъ кидать горстями мѣдныя деньги. Тѣмъ временемъ шли сборы къ походу. Съ 12 пушками, съ яицкими казаками и двумя тысячами остальнаго ополченія Пугачевъ покинулъ Борду. Такимъ образомъ Голицынъ своимъ подвигомъ освободилъ Оренбургъ изъ шестимѣсячной осады. Но Пугачевъ не пошелъ на Яикъ; сдѣлавъ кружный обходъ къ Сакмарскому городку, мятежники заняли проходы передъ д. Каргалы. Ихъ оттуда выбили, и мятежники обратились въ "наглый бѣгъ". Полковникъ Хорватъ съ Изюмскими гусарами и Архангелогородскими карабинерами гналъ ихъ около 7 верстъ. Гусары на плечахъ бѣглецовъ ворвались въ Сакмарскій городокъ, такъ что самозванецъ не успѣлъ зацѣпиться и здѣсь. Подхватя заводныхъ лошадей, онъ поскакалъ на Тагилъ. Только тутъ Пугачевъ опомнился, сталъ считать своихъ сообщниковъ: Максимъ Шигаевъ, секретарь Иванъ Почиталинъ, писарь Максимъ Горшковъ, Тимофой Падуровъ и множество другихъ близкихъ ему людей попали въ руки гусаръ. Съ Пугачевымъ оставалось теперь не болѣе 500 чел., съ которыми онь скрылся до поры до времени въ Башкирію.