Дней за десять до Благовѣщенья изъ Яицкаго городка былъ пущенъ бумажный змѣй съ привязаннымъ къ нему пакетомъ. Какъ только змѣй сталъ надъ ретраншементомъ, казаки обрѣзали нитку и конвертъ упалъ на землю. Отъ имени Пугачева они уговаривали Симонова не производить напрасно кровопролитія, а лучше покориться; въ противномъ же случаѣ угрожали "звѣрояростной местью". Защитники въ отвѣть выпустили нѣсколько гранатъ. Тѣмъ не менѣе, положеніе гарнизона становилось безнадежнымъ: продовольствія оставалось не болѣе какъ дней на десять. Уменьшивши дачу, солдатамъ выдавали по 1/4 фунта муки, безъ крупы, безъ соли, не смотря на трудную службу, на изнурительныя работы. Половина защитниковъ стояла подъ ружьемъ, другая половина могла дремать сидя. Холодъ и голодъ изводили людей, а тутъ надо было еще копать слуховой ровъ. О вылазкахъ въ ту пору уже не думали, потому что казаки усилили завалы и зорко слѣдили за тѣмъ, что дѣлается въ укрѣпленіи. Кромѣ того они пускали въ ходъ другія средства: посылали увѣщательныя письма, выкрикивали, что всѣ войска разбиты, что Уфа, Казань, Самара -- взяты, а Оренбургъ возьмутъ на-дняхъ. Многія жены солдатъ оставались въ городкѣ; казаки уговаривали ихъ склонить своихъ мужей къ измѣнѣ, а коменданта посадить въ воду. Въ ретраншементъ подсылались бѣглые солдаты, погонщики, казаки...
Наконецъ защитники съѣли все, что было припасено. Тогда вспомнили, что въ началѣ осады были брошены на ледъ три убитыхъ лошади: ихъ притащили и грызли кости уже обглоданныя собаками. Нашли какую-то мягкую глину, безъ песку: стали варить изъ нея нѣчто въ родѣ киселя. Кошки, собаки, падаль, ремни, кожа -- все, что только можно было жевать, глотали несчастные, утоляя мучительный голодъ. Люди стали пухнуть, умирать. Женщины, терзаемыя голодомъ, издавали жалобные вопли, раздиравшіе душу. Схвативъ полуживыхъ младенцевъ, онѣ бѣгали изъ крѣпости и, валяясь въ ногахъ у казаковъ, умоляли дать кусокъ хлѣба, пріютить въ городкѣ; ихъ прогоняли обратно, исключая казачекъ. Старые солдаты ходили молча, блѣдные, съ воспаленными глазами, пошатываясь; отъ истощенія они падали и умирали безъ стона, безъ звука. Тоска грызла сердце, отчаяніе овладѣвало умами, мелкая надежда исчезла. Подсыльщики и бѣглецы заговорили громче, смѣлѣе; измѣна и ропотъ проникли мало-по-малу въ сердца самыхъ закаленныхъ... Но на стражѣ долга стояли начальники офицеры. Они старались воскресить въ подчиненныхъ надежду на помощь; они ободряли страдальцевъ и увѣряли, что лучше предать себя на волю Божью, чѣмъ служить вору и разбойнику. И увѣщанія подѣйствовали: за все время осады перебѣжало только 3 человѣка. Наступила Страстная; осажденные уже 16 дней питались глинянымъ киселемъ. Имъ оставалось одно изъ двухъ: или умереть отъ голоду, или умереть на вылазкѣ.
14 апрѣля караульные съ церкви замѣтили, что большія толпы казаковъ выходятъ изъ города, провожаемые женскимъ населеніемъ. Это извѣстіе впервые ободрило страдальцевъ, точно они "съѣли по куску хлѣба".
Медленно, въ самую распутицу, подвигался по Яицкой Линіи генералъ Мансуровъ. Илецкій городокъ, крѣпости Озерная, Разсыпная, свидѣтели первыхъ успѣховь самозванца, уже были оставлены мятежниками. Тѣла убитыхъ подъ Татищевой весло половодьемъ внизъ по Яику. Въ Озерной старая казачка бродила дни и ночи надъ Яикомъ, пригребала клюкой плывущіе трупы, при томъ приговаривала: "Не ты ли мой Степушка? Не твои ли черны кудри свѣжа вода моетъ?" И, видя незнакомое лицо, она тихо отталкивала трупъ и шла дальше. Всѣ эти крѣпости Мансуровъ занялъ безъ сопротивленія. На р. Быковой, въ тѣсномъ проходѣ, его поджидалъ Овчинниковъ съ пятью сотнями казаковъ и полусотнею калмыковъ, при пяти пушкахъ. Подъ прикрытіемъ своей батареи, Мансуровъ переправилъ сначала 3 эскадрона гусаръ подъ начальствомъ Бедряги, потомъ атамана Бородина съ вѣрными казаками, дальше баталіонъ гренадеръ и егерей. Бедряга одинъ рѣшилъ все дѣло. Онъ ринулся въ атаку и погналъ мятежниковъ, которые потеряли тогда 100 убитыхъ, всѣ пушки и 4 хорунки; Овчинниковъ и Перфильевъ бѣжали въ степь: они послѣ присоединились къ Пугачеву, а Дехтеревъ былъ захваченъ къ плѣнъ.
Въ тотъ-же день вечеромъ толпа казаковь въѣхала въ городокъ: раздался ударь набата, по которому всѣ казаки собрались въ кругъ. Выслушавъ послѣднія вѣсти, кругъ постановилъ связать атамановъ: Каргина, Толкачева, еще 7 человѣкъ болѣе виновныхъ и представить ихъ Симонову. Большая толпа народа двинулась къ ретраншементу. Тамъ приняли ее за штурмовую колонну и выпалили изъ пушокъ. Въ отвѣть раздались крики: "Сдаемся! Покоряемся милосердой матушкѣ Императрицѣ!" Пальба тотчасъ стихла. Казаки сдавши плѣнныхъ, объявили, что къ дому Устиньи, приставленъ караулъ. Голодающій гарнизонъ прежде всего подкрѣпился пищей, доставленной тѣми-же казаками, а на утро 16-го апрѣля и Мансуровъ вступилъ черезъ тѣ самыя ворота, которыя не отпирались съ Новаго года. Радость освобожденныхъ трудно описать: тѣ которые отъ голода и болѣзней давно не поднимались, были мгновенно исцѣлены; всѣ разомъ заговорили, забѣгали, благодарили Бога, взаимно поздравляли. Офицеры братски обнимались съ солдатами -- бѣда всѣхъ сравняла, всѣхъ сдѣлала братьями. Защитниковъ ожидали щедрыя награды: псѣ они получили годовое жалованье; атаманъ Оренбургскаго войска Могутовъ и старшина яицкаго войска Бородинъ получили, кромѣ чиновъ, золотыя медали да по тысячѣ рублей денегъ.
Болѣе виновные казаки разбѣжались; всѣ бѣглые безпаспортные бродяга скрылись. На долю генерала Мансурова выпало очистить край, возстановить прежній порядокъ. Пугачевъ, какъ извѣстно, вынырнулъ еще разъ. Похозяйничавъ на заводахъ, онъ погромилъ Казань и, только разбитый Михельсономъ, укрылся на Яикъ, гдѣ сами казаки его выдали. Пугачевъ былъ страшенъ не своимъ войскомъ, не пушками, а тѣмъ, что къ нему склонялось населеніе деревень, поселковъ, заводовъ. Онъ обѣщалъ темному люду самое заманчивое -- своеволіе: дѣлай, что хочешь, лишь бы признавалъ его государемъ. Главною заботою властей послѣ усмиренія мятежа, стало умиротвореніе края залитаго кровью, зараженнаго своеволіемъ. Особенно печальную память оставилъ послѣ себя мятежъ среди казаковъ, гдѣ онъ возгорѣлся и гдѣ прикончился. "Отъ самаго зачатія войска, говорятъ старожилы, не было на Ликѣ такого кровопролитія, такой смуты, такого безначалія. И добро-бы какой непріятель напалъ, а то свои замутились, заколобродили, братъ на брата, сыпь на отца возсталъ! -- Были на Яикѣ братья Горбуновы: одинъ брать, младшій, въ крѣпости былъ, на валу стоялъ, значитъ, руку Государыни держалъ, а другой брать, старшій, на приступъ шелъ и лѣстницу несъ, значитъ, держалъ руку самозванца. Младшій кричитъ съ вала "Братецъ родимый! Но подходи! Убью!" -- А старшій братъ, что съ лѣстницей-то, ему въ отвѣтъ: "Я то дамъ убью! Постой, взлѣзу на валъ, подеру тебѣ вихоръ, впередъ не будешь стращать старшаго брата". Сказалъ его и подставилъ лѣстницу съ валу. Но лишь только занесъ ногу на первую ступеньку, младшій братъ съ валу -- бацъ въ кого изъ пищали! И покатился старшій братъ въ ровъ. И въ полѣ то же самое бывало: съѣдутся лошади и заржутъ -- узнаютъ другъ дружку. По лошадямъ и воины узнавали своихъ семейныхъ. Отецъ, бывало, кричитъ сыну: "Эй, сынокъ! Иди на нашу сторону! Не то убью!" А сынъ отцу въ отвѣтъ: "Эй, батюшка, иди на нашу сторону! Не то убью!" -- А тутъ подскочитъ какой-нибудь полковникъ, да и гаркнетъ: "Въ полѣ съѣзжаться, родней не считаться! Бей!" И хватитъ, выстрѣлитъ кто-нибудь изъ пищали -- либо отецъ въ сына, либо сынъ въ отца! Такое-то было кровопролитіе за грѣхи отцовъ"...
Слѣдуетъ сказать, что не всѣ казаки участвовали въ мятежѣ, лишь нѣкоторая часть: многіе были на сторонѣ вѣрнаго слуги царскаго Мартемьяна Бородина, а много было и такихъ, которые не приставали ни къ той, ни къ другой сторонѣ, не зная, гдѣ правда. Мартемьянъ Михайловичъ Бородинъ, старый и умный человѣкъ, пользовался въ войскѣ большимъ почетомъ и уваженіемъ; не будь его, всѣ казаки поднялись бы за Пугачева. Бородинъ часто появлялся среди бунтовщиковъ и безъ страха обличалъ самозванца. Однажды онъ былъ обезоруженъ и связанъ; одинъ изъ мятежниковъ уже замахнулся на него топоромъ: "Хочешь покориться батюшкѣ нашему Петру Ѳедоровичу? Говори, не то убью!" -- "Ахъ ты, разбойникъ!" закричалъ на него Бородинъ: "какъ ты осмѣлился мнѣ это сказать? Сто разъ умру, а не покорюсь обманщику, не повѣрую въ него: онъ плутъ, бродяга!..." Уже топоръ коснулся его головы, но руку злодѣя во-время удержали: Бородинъ долженъ былъ предстать на судъ самозванца. Запертый въ избу, они въ ту же ночь былъ освобожденъ своими друзьями.
Какъ бы то ни было, казаки совсѣмъ разорились во время пугачевской смуты; промыслы почти прекратились, а тутъ къ довершенію бѣдъ, киргизы участили свои набѣга. Они, по обычаю, грабили станицы, травили луга, отгоняли лошадей, уводили въ плѣнъ женщинъ, дѣтей. Самъ султанъ поощрялъ хищниковъ: его ближайшіе родичи водили въ набѣгъ партіи. Ото бѣдствіе продолжалось до тѣхъ поръ, пока но вступилъ въ управленіе казачьими войсками Потемкинъ. Прежде всего была рѣшена участь виновныхъ; вмѣстѣ съ Пугаевымъ казнили въ Москвѣ и главныхъ его сообщниковъ: сотника Перфильева, казаковъ Максима Шигаева, Падурова и Василія Торпова; Ивану Зарубину отсѣкли въ Уфѣ голову; 14 человѣкъ послѣ наказанія сослали въ Сибирь, а девять, выдавшихъ самозванца, получили прощенье. Въ Оренбургѣ судилось 216 казаковъ, большая часть которыхъ также получила прощенье, и только 18 челов. отправлены на службу или на поселеніе. Заботясь болѣе , всего о водвореніи мира и тишины въ Яицкомъ войскѣ, Потемкинъ отправилъ на Яикъ публичный манифестъ, въ которомъ благодарилъ всѣхъ казаковъ, оставшихся вѣрными: "достойная ихъ служба, писалъ онъ, праведно воздана будетъ вознагражденіемъ, о которомъ я, по долгу моего надъ войскомъ симъ начальства, съ душевнымъ, удовольствіемъ передъ освященнымъ престоломъ Ея Императорскаго Величества ходатайствовать не престану". Первымъ его ходатайствомъ было: "истребленіе изъ памяти" и преданіе вѣчному забвенію всего послѣдовавшаго на Яикѣ. Указомъ 15 января 1775 года повелѣно: "Войско именовать Уральскимъ, и впредь Яицкимъ не называть; равно Яицкому городку называться отнынѣ Уральскъ". Вмѣстѣ съ этимъ, вины казаковъ были преданы вѣчному забвенію; комендантство упразднено, всѣ дѣла котораго опятъ перешли къ атаману. При атаманѣ полагалось быть нѣсколькимъ старшинамъ, изъ наиболѣе заслуженныхъ и почтенныхъ стариковъ. Для укрощенія киргизовъ но Линіи собирались сильные конные отряды, въ тысячу человѣкъ и болѣе, съ пушками. Они проникали въ глубь степей; вторгалось въ самыя кочевья орды; брали заложниковъ изъ семействъ, которыя познатнѣе родомъ, отбивали конскіе табуны впредь до возвращенія плѣнныхъ или угнанной скотины. Для усиленія же самой Линіи былъ отправленъ на Уралъ Пермскій пѣхотный полкъ; его расположили по форпостамъ отъ Уральска до Гурьева. Управленіе Потемкина было благодѣтельно и для хозяйства: онъ разграничилъ уральскія воды отъ астраханскихъ, оставилъ за казаками права пользованія солью съ Узенскихъ озеръ. Съ той поры началось мирное разселеніе казаковъ, какъ въ сѣверный хлѣбной полосѣ Урала, такъ и по рѣкамъ Чегану, Деркулу, Узенямъ, по Общему Сырту. Нельзя скрыть, что уральцы и послѣ того нѣсколько разъ выходили изъ повиновенія установленнымъ властямъ, при чемъ дѣло доходило даже до кровопролитія, но, тѣмъ не менѣе, они являются вѣрными сподвижниками нашихъ войскъ -- на Линіи, въ Киргизской степи, на прочихъ окраинахъ, наконецъ, въ заграничныхъ походахъ временъ Императора Александра. Особенно велика польза, приносимая ими въ походахъ степныхъ, въ разныхъ экспедиціяхъ, снаряжаемыхъ для изученія края. Никто лучше уральца не знаетъ степи, не выслѣдитъ хищника и не въ состояніи преслѣдовать его до полнаго изнеможенія. Этого мало. При завоеваніи Туркестана бывали случаи, что храбрость и стойкость уральцевъ спасали весь край, выручали наши войска, о чемъ будетъ разсказано въ своемъ мѣстѣ. Вотъ почему, не смотря на появленіе ослушниковъ, паши Государи до послѣдняго времени цѣнили доблести и боевую службу уральцевъ, доблести, присущія имъ искони, унаслѣдованныя отъ отцовъ и дѣдовъ. Особенно, любилъ и баловалъ удальцовъ преемникъ великой Императрицы Павелъ Петровичъ. Онъ назначилъ въ гвардію одну сотню уральскихъ казаковъ, которая должна была находиться въ Петербургѣ, при Его особѣ; казаки смѣнялись каждые три года. Другая милость была оказана всѣмъ казачьимъ войскамъ: ихъ чины Государь сравнялъ съ армейскими, тогда какъ прежде чинъ маіора или полковника давался какъ особое отличіе. Въ памяти старожиловъ сохранился слѣдующій случай благосклонности Императора. Однажды онъ присутствовалъ на разводѣ, гдѣ въ числѣ прочихъ войскъ стояли уральцы въ своихъ малиновыхъ кафтанахъ, въ такихъ же высокихъ остроконечныхъ шапкахъ, опушенныхъ у кого бобромъ, у кого куницей или выдрой. Впереди могучихъ бородачей стоялъ, повѣсивъ голову, старшина Севрюгинъ.
-- "Севрюговъ, что ты пріунылъ?" спросилъ его Императоръ, обходя ряды.
-- "Какъ мнѣ не пріуныть, надежда-Государь! Вѣдь они, дѣтки-то ваши, не даютъ мнѣ покоя, всѣ уши прожужжали: "Всѣхъ де батюшка-Царь наградилъ, а пасъ, грѣшныхъ, забылъ".