И на лѣтній ловъ есть свои законы, свои правила, отъ которыхъ прежде, бывало, никто не смѣлъ отступать, подъ страхомъ строгой кары. Старые казаки, все равно какъ истые охотники, оживляются, когда рѣчь зайдетъ о рыбѣ: у нихъ глаза разгораются, брови двигаются, высокій лобъ сіяетъ. У такого не дрогнула бы рука приколоть всякаго, кто вздумалъ бы напоить скотъ изъ Урала во время хода рыбы. "Рыба тотъ же звѣрь, шума и людей боится: уйдетъ, а тамъ ищи ее!"
И море не страшно казаку. Онъ хаживалъ по немъ съ дѣтства, не только изъ Гурьева въ Астрахань, но и дальше, въ глубь, куда казаки пускаются часто на бударкахъ за лебедями; отъ нихъ въ пользу идетъ пухъ, перья. Какъ истые моряки, казаки умѣютъ лавировать, бороться съ бурями, приспособлять снасти. Особенно славятся гурьевцы. Этотъ ни за что не разстанется съ моромъ, съ которымъ онъ сроднился, безъ котораго жить не можетъ; отъ моря гурьевецъ богатѣетъ. Какъ бы въ отместку за всѣ благодѣянія, сердитое море нерѣдко лишаетъ казака послѣдней копѣйки, дѣлаетъ его нищимъ, пускаетъ но міру; мало того, подчасъ оно втянетъ ею въ середину и тамъ, на просторѣ, играетъ его жизнью. Морской зимній промыселъ носитъ названіе "аханнаго", отъ слова "аханъ", сѣть.
На льду Урала, въ виду своихъ домовъ, собралось все населеніе Гурьева -- казаки, семейные, работники-киргизы. Идетъ тихій говоръ, прощаются матери съ сыновьями, жены съ мужьями; разлука долгая, дальняя: кто знаетъ, что можетъ случиться? Въ животѣ и смерти Богъ воленъ.-- Атаманъ подалъ знакъ. Промышленники перекрестились: "Прощайте, родные, молитесь Богу!" и разсѣлись по санямъ. Взвились, полетѣли добрые кони; загудѣть подъ санями ледъ, раздались веселыя, удалыя пѣсни. Примѣрно черезъ часъ аханники въ устьѣ Урала; это отъ Гурьева 14 верстъ. Тутъ, въ виду пустыннаго моря, они останавливаются, чтобы запастись топливомъ, поздороваться съ батюшкой "Синимъ моремъ" да выпить про его бурную милость чарку водки. Отсюда казаки, погуторивъ разъѣзжаются въ разныя стороны: одни ѣдутъ вправо, другіе влѣво, а третьи, самые зажиточные -- прямо въ открытое море, искать добычи въ глуби. У нихъ и снасти лучше, у нихъ лошадей и работниковъ больше. Впереди ѣдетъ вожакъ; онъ ведетъ за собой всѣхъ прочихъ, вывѣряя путъ по компасу, который у него, какъ и у всѣхъ рыболововъ, всегда за пазухой. Устье Урала, сейчасъ шумное, опустѣло; осталось лишь трое саней: то старикъ Чировъ, сидя на облучкѣ пригорюнился. Онъ забылъ взять съ собою образъ Николая Угодника, который сопровождалъ его и на Аральскомъ морѣ, и въ Киргизской степи, и на Мангишлакѣ -- вездѣ, гдѣ старикъ побывалъ на своемъ долгомъ вѣку. Этотъ образъ спасъ жизнь его родителю, когда подъ Анапой турокъ выстрѣлилъ въ него изъ пищали почти въ упоръ; басурманская пуля, попавъ въ образъ, разлепешилась. Жутко стало старику, и онъ услалъ за образомъ кириза-работника.
Далеко отъ береговъ остановились казаки шумнымъ таборомъ; по срединѣ табора разбила кибитку. Изъ нея скоро вышелъ атаманъ и, по старинному обычаю, предложилъ бросить жребій, кому какимъ участкомъ владѣть. Билеты положили въ шапку, прикрыли платкомъ, послѣ чего каждый казакъ подходить по-очереди и вынималъ жребій: какой номеръ, такой, значитъ, ему достался и участокъ. Въ минуту сдѣлали во льду прорубь и воткнули туда снопъ камыша. Отъ этой точки въ глубь моря провела по компасу двѣ линіи, или два "бакена", обозначивъ ихъ вѣхами,-- одинъ правѣе, другой лѣвѣе; по нимъ ужъ располагаются казаки, какъ кому выпало по жребію. Въ серединѣ же, между бакенами, никто не можетъ поставить свою сѣть, потому что этимъ путемъ идетъ въ Уралъ рыба. Въ бакенахъ тоже свой порядокъ: казаку положено ставить 50 сѣтей, офицеру 100, генералу 150. Здѣсь опасности нѣтъ, и снасть сохраняется въ цѣлости; на глуби же можно погибнуть къ одинъ часъ, въ одну минуту. Чтобы собраться на глубь, казакъ долженъ обзавестись не менѣе какъ четырьмя лошадьми. Въ Гурьевѣ есть семейства, которыя выѣзжаютъ на 20--30-ти лошадяхъ. Казаки ѣдутъ верстъ за 60 отъ берега. Тутъ артели разстаются, каждая выбираетъ себѣ любое мѣстечко, иные уѣзжаютъ еще дальше. На избранномъ мѣстѣ ставятъ войлочныя кибитки, "кошары"; ихъ окружаютъ санями, къ санямъ привязываютъ лошадей, укрытыхъ попонами. И поди, и лошади одинаково пріучены переносить всѣ невзгоды среди пустыннаго моря, гдѣ гуляютъ-бушуютъ суровые вѣтры, кружатся снѣжные вихри, гдѣ небо и земля скрываются изъ глазъ на многіе дни. Лошади, вмѣсто воды, довольствуются снѣгомъ или мелко-истолченнымъ льдомъ. Съ утра до вечера промышленники ходятъ по рядамъ своихъ ахановъ, подтянутыхъ подъ ледяной корой, и пересматриваютъ, не запуталась ли гдѣ рыба. Если попадетъ, напримѣръ, бѣлуга въ 20 или 25 пудовъ, то ужъ вытаскиваютъ ее лошадью. Такія бѣлуги, впрочемъ, теперь въ рѣдкость, а прожде попадались и въ 50 пудовъ. Казаку, выѣхавшему на десяти лошадяхъ, надо поймать 500 пудовъ рыбы, чтобы хорошо заработать.
Прошло 6 недѣль, какъ аханщики покинули свои дома. На вольныхъ водахъ они рыбачили на глубинѣ четырехъ саженъ; дальше, по совѣту атамана, не заходили, по рыба ловилась тутъ плохо, въ бакенахъ лучше. Они уже помышляли, выбравъ аханы, ѣхать домой, какъ вдругъ въ половинѣ февраля сильнымъ южнымъ вѣтромъ взломало ледъ, почти вплоть до устьевъ Урала; не успѣли еще аханщики опомниться, какъ вѣтеръ завернулъ отъ сѣвера, и ихъ разнесло, разсѣяло по морю на льдинахъ. Болѣе двухсотъ человѣкъ казаковъ и киргизовъ уплыли тогда отъ родныхъ береговъ. Это было въ 1843 году. Ахнули гурьевцы, когда узнали объ этомъ безпримѣрномъ относѣ. Не было семьи, гдѣ бы не тосковали по своимъ родичамъ. О помощи и думать нечего: дожди шли каждый день, ледъ на Уралѣ совсѣмъ пропалъ; правда, у морскаго берега еще держался, но такой рыхлый, что по немъ не ступить. Аханщики бѣдовали ужасно. Вотъ плыветъ небольшая артель Затворникова, молодаго казака 22-хъ лѣтъ; съ нимъ 4 киргиза, 2 казачьихъ подростка да двое русскихъ рабочихъ. Льдина имъ попалась тонкая и послѣ двухъ недѣль до того искрошилась, такъ измельчала, что стала погружаться; аханщики стояли на ней по щиколодку въ водѣ. Въ такой крайности Затворниковъ столкнулъ 5 лошадей. Бѣдныя животныя не сразу утонули. Плавая возлѣ льдины, онѣ вскидывали на нее ноги и жалобно ржали. Затворниковъ въ сердцахъ схвативъ полѣно, сталъ бить своихъ лошадей по головамъ -- и жалость, и злоба разомъ имъ овладѣли. Но это мало помогло: льдина часъ отъ часу исчезала, вешнее солнце уже въ ту пору жарко пригрѣвало. Затворниковъ бодрился самъ и ободрялъ своихъ горемычныхъ товарищей, которые выли навзрыдъ или, припавъ ко льдинѣ, лежали точно мертвые; киргизы, сидя съежившись, по временамъ вздыхали, повторяя шопотомъ "Алла! Алла!"
Наступила ночь, 20-я но счету; хлѣба оставалось всею 2 мѣшка. Когда разсвѣло, у Затворникова защемило на сердцѣ; онъ почуялъ, что это послѣдній день въ его жизни: солнце выходило румяное, горячее; стаи птицъ вились около исчезающей льдины; по временамъ ее окружали тюлени, глядѣвшіе съ завистью: имъ такъ хотѣлось погрѣться на солнышкѣ. Кругомъ -- чисто, какъ зеркало, ни льдинки, ни какой другой примѣты; аханщиковъ несло въ невѣдомую глубь. Затворниковъ сдвинулъ всѣ сани, связалъ ихъ веревками, въ надеждѣ хоть сколько-нибудь продержаться на такомъ ненадежномъ плоту. Послѣдній овесъ, какой еще оставался, онъ разсыпалъ и подпустилъ къ нему лошадей, чтобы онѣ насытились вдоволь передъ концомъ жизни. Бѣдныя твари понюхали овесъ, но ѣсть не стали. Передернуло Затворникова. "Ну, думаетъ, близко смерть... успѣть бы покаяться?"... Вдругъ у него въ глазахъ что-то мелькнуло, точно черное пятнышко; всматривается -- оно все ближе, ближе... Наконецъ, онъ ясно различаетъ троихъ людей и лошадь -- тоже плывутъ на льдинѣ.-- "Видно такіе же горемыки!" подумалъ Затворниковъ, махнувъ въ ту сторону рукой. Дѣйствительно, то былъ казакъ Курбетевъ, съ мальчикомъ и киргизомъ. Судьба свела страдальцевъ и -- къ счастью Затворникова, потому что онъ сейчасъ же перешелъ на льдину Курбетева, которая была гораздо крѣпче. Мало этого, Курбетевъ сейчасъ же надоумилъ дѣлать бурдюки. Въ нѣсколько часовъ лошадей не стало: на мѣсто ихъ явились бурдюки. Аханщики надули ихъ воздухомъ, на подобіе пузырей, потомъ подвязали ихъ подъ сани, по 2 бурдюка на каждыя. Едва успѣли сладить съ этой работой, какъ льдина Курбетева изломалась на мелкіе кусочки. Тогда аханщики разсѣлись по санямъ, взялись за оглобли, за лошадиныя лопатки, служившія имъ вмѣсто веселъ, и повернули лицомъ въ родимую сторону. По временамъ они выходили на встрѣчныя льдины, гдѣ отдыхали или пополняли бурдюки воздухомъ, послѣ чего слова садились на свои плоты! Однажды навстрѣчу ихъ попалась льдина, на которой стояли сани съ привязанной лошадью. Аханщики, придержавши льдину, хотѣли было снять ихъ, но къ удивленію своему увидѣли, что на днѣ саней сидитъ скрючившись человѣкъ, стиснувъ въ окоченѣлыхъ рукахъ мѣдную икону. Снявши съ мертвеца шапку, въ немъ узнали казака Чирова, того самаго, который кручинился, что позабылъ образъ Угодника. Застигнутый върасплохъ и отбитый отъ людей, старикъ, вѣрно, умеръ съ голоду. "Царство тебѣ небесное, добрый старикъ!" сказали аханщики, перекрестивши трупъ. На ихъ глазахъ льдина Чирова столкнулась съ другой, немного побольше: сначала пошла ко дну лошадь, потомъ сани съ покойникомъ. Морская пучина скрыла ихъ навѣки.
Судьба артелей была разная, Блуждая по морю изо-дняхъ-день, то подъ дождемъ, то подъ жгучими лучами солнца, аханщики подавали о себѣ знаки. Днемъ они поднимали вверхъ шесты, на которыхъ развѣвалась рогожа или кошма, а ночью дѣлали маяки съ огнемъ, для чего на самый конецъ шеста втыкали тюленью шкуру съ жиромъ, немного пониже -- пукъ зажженой мочалы. Жиръ таялъ и каплями падалъ на мочалу, отчего послѣдняя еще больше разгоралась, но горѣла плавно, медленно, все равно какъ свѣтльня. Отъ нечего дѣлать, аханщики били на льдинахъ тюленей, заготовляли бурдюки, весла; остальное время лежали по своимъ кошарамъ или выглядывали астраханцевъ. Эти добрые люди уже не разъ выручали изъ бѣды казаковъ, свозили ихъ на своихъ промысловыхъ судахъ или въ Астрахань, или въ Гурьевъ, смотря куда ближе.
Еще пять дней плавала артель Затворникова и Курбетева. Вѣтеръ кружилъ по морю ихъ утлые плоты, мало повинующіеся жалкому подобію веселъ. Наконецъ, на шестой день паши аханщики повстрѣчали судно тюленьихъ промышленниковъ. Астраханцы немедленно доставили ихъ въ Гурьевъ.-- "Слава Богу", говорили обрадованные гурьевцы: "ужъ коли Затворниковъ выплелся, такъ другіе и подавно должны выѣхать".,
VI. Трехдневный бой подъ Инаномъ
Заслуги уральцевъ, ихъ труды и кровь, пролитая въ степяхъ Средней Азіи, не были забыты. 6 мая 1884 года, въ памятный для Россіи день совершеннолѣтія Августѣйшаго атамана всѣхъ казачьихъ войскъ, уральцамъ было пожаловано "Общее войсковое георгіевское знамя". Въ Царской грамотѣ были подробно прописаны всѣ ихъ заслуги: