Императрица узнала, что Головатому хочется заглянутъ въ ея комнаты, и тотчасъ приказала показать депутатамъ весь дворецъ, сверху до-низу. Когда ихъ ввели въ ея собственный кабинетъ и показали на столъ, гдѣ пишетъ Государыня, Головатый схватилъ перо, благоговѣйно его поцѣловалъ и положилъ обратно на столъ.
30 іюня 1792 года въ Сонатѣ быль полученъ Высочайшій указъ, въ которомъ говорилось, что войску казачьему Черноморскому, собранному покойнымъ генералъ-фельдмаршаломъ княземъ Потемкинымъ изъ вѣрныхъ казаковъ бывшей запорожской Сѣчи, дана жалованная грамота на островъ Фанагорію со всѣми угодьями и землями между Кубанью а Азовскимъ моромъ. А въ грамотѣ, данной черноморцамъ, послѣ перечисленія ихъ боевыхъ заслугъ, было оказано, что "войску Черноморскому предлежитъ бдѣніе и стража пограничная отъ побѣговъ народовъ закубанскихъ; на производство жалованья кошевому атаману, войсковымъ старшинамъ и прочіе по войску расходы повелѣвается отпускать по 20 тыс. рублей на годъ; предоставляется пользоваться свободною торговлею и вольною продажею вина на черноморскихъ земляхъ; равно впадающихъ въ погрѣшности судить и наказывать войсковому начальству, но важныхъ преступниковъ отсылать къ губернатору таврическому. Высочайше жалуется знамя войсковое и литавры, кромѣ тѣхъ знаменъ, булавы, перначей и войсковой печати, которыя отъ покойнаго фельдмаршала, по волѣ Императрицы, уже войску доставлены".
Черезъ 2 недѣли депутаты прибыли въ Царское Село, во дворецъ, принести Государынѣ благодарность за ея великую милость къ войску Черноморскому. Головатый выступилъ впередъ и съ благоговѣніемъ произнесъ: "Всемилостивѣйшая Государыня! Ты насъ приняла яко матерь. Мы воздвигнемъ грады, .населимъ села и сохранимъ безопасность предѣловъ. Наша преданность и усердіе къ Тебѣ, любовь къ отечеству пребудутъ вѣчны, чему свидѣтель Всемогущій Богъ".-- Допустивши къ рукѣ, Императрица пожаловала Головатому золотую шпагу, я всему войску на золоченомъ блюдѣ хлѣбъ-соль съ вызолоченой солонкой, украшенной двуглавымъ орломъ; всѣ остальные депутаты были награждены слѣдующими чинами, въ томъ числѣ и младшій сыпь Головатаго. Передъ отъѣздомъ изъ столицы имъ вручили Высочайшую грамоту въ богатомъ ковчегѣ, знамя, литавры, войсковую печать, а для кошеваго саблю, усыпанную драгоцѣнными камнями. Все это депутаты бережно уложили и повезли съ собой. Между тѣмъ кошевой отрядилъ пятисотенный конный отрядъ, который встрѣтилъ депутатовъ за 80 верстъ отъ Слободзеи.
Но праздникъ Успенья собралось въ кошъ все "вѣрное" войско и построилось въ двѣ лавы, по обѣ стороны главной улицы. Около церкви стоялъ уже высокій помостъ, покрытый турецкими коврами, а на немъ столъ, прикрытый парчою для царскихъ подарковъ. По лѣвую сторону помоста стали полукружіемъ старшины съ булавами, знаменами и значками; но правую -- духовенство въ полномъ облаченіи. Кошевой Чепѣга и войсковой писарь ожидали на возвышеніи. Какъ только подъѣхали депутаты, раздались одинъ за другимъ три пушечныхъ выстрѣла, послѣ чего старшины вышли навстрѣчу съ хлѣбомъ-солью отъ войска. Головатый, принявъ хлѣбъ-соль, пошелъ между лавами; передъ нимъ несли штабь-офицеры Монаршій хлѣбъ-соль, покрытый матеріей; самъ Головатый держать блюдо съ грамотой; одинъ изъ ею сыновей несъ письмо кошевому, другой -- жалованную саблю. Все время палили изъ пушокъ. Потомъ орудія замолкли, Головатый сталъ говорить привѣтствіе. Послѣ краткой рѣчи онъ передалъ кошевому по порядку всѣ Высочайшіе дары, послѣ чего препоясалъ его саблей. Кошевой поцѣловать хлѣбъ-соль, а грамоты передалъ войсковому писарю, который сейчасъ же ихъ прочелъ во всеуслышаніе. Послѣ этого Чепѣга привѣтствовалъ отъ себя все войско, собранное на тотъ случай.-- "Ой, спасибо жъ нашей матери, за ея милости", отвѣчали задушевно черноморцы.-- Когда духовенство двинулось въ церковь, штабъ-офицеры понесли столъ съ подарками и поставили его передъ иконой Спасителя. Екатеринославскій архіепископъ Амвросій началъ божественную литургію, послѣ которой былъ торжественно отслуженъ молебенъ съ многолѣтіемъ, при звонѣ колоколовъ, учащенной пальбѣ изъ пушекъ и ружей. Изъ церкви царскіе дары отнесли въ домъ кошевого, гдѣ Монаршій хлѣбъ раздѣлили на 4 части: одну назначили положить въ войсковую церковь, другую отправить на Тамань, товарищамъ, третью, раздѣлить по полкамъ, а четвертую оставить на столѣ у кошевого. Тутъ же пили старшины царское здоровье. Часть гостей осталась обѣдать у него, другая отправилась къ Головатому, неся съ большой церемоніей остатокъ царскаго хлѣба. И тутъ, и такъ долго гуляли, по старому казацкому обычаю, какъ въ былое время гуляли запорожцы въ своей Сѣчи.
Еще до прибытія Головатаго войско вырядило на Тамань пѣшихъ казаковъ, которые отплыли въ числѣ 4 тысячъ, подъ командой полковника Саввы Бѣлаго; черезъ днѣ подѣли послѣ войсковаго праздника выступилъ и кошевой съ пятью полками, со всѣмъ штабомъ и обозомъ; два полка были пока оставлены на мѣстѣ. Въ концѣ октября, поздней осенью, пришли казаки къ границамъ Черноморья, на р. Ею, изнуренные долгимъ и труднымъ походомъ. Здѣсь они перезимовали, а въ слѣдующемъ году окончательно заняли всю кубанскую границу. Вскорѣ подошелъ и Головатый съ обоими полками и съ семействами переселенцевъ. На первыхъ порахъ жутко показалось черноморцамъ: край новый, совсѣмъ имъ незнакомый; земля необитаема, со многими заросшими камышемъ рѣчками и болотами. Люди, не находя нигдѣ пріюта, зарывались въ землѣ и въ этихъ мрачныхъ, сырыхъ убѣжищахъ проводили зиму и лѣто. Надо было приложить много труда, чтобы оживить мертвую пустыню, а черноморцы пришли, можно сказать, съ голыми руками; у кого было какое хозяйство, бросили на мѣстѣ, за невозможностью поднять. Но сюда явились особые люди, черпавшіе силу въ тѣсномъ, неразрывномъ братствѣ. Оно ихъ выручало въ былые годы, ради него они бросили родныя степи, насиженныя вѣками мѣста. И тутъ оно сослужило свою службу. Черноморцы заселили необитаемый край хуторами и куренями (станицами), воздѣлали землю, развели сады, пчелъ, насыпали запруды, устроили мельницы, поставили храмы Божіи, оградили Кубань пикетами и на долгіе годы стали вѣрными стражами далекой окраины. Въ Карасунскомъ кугѣ, близъ Кубани, черноморское войско основало городъ Екатеринодаръ, въ память своей благодѣтельницы. По примѣру запорожскаго коша, здѣсь была построена крѣпость и по сѣчевому уставу курени, или казармы, для помѣщенія бездомнаго товариства; среди крѣпости поставили Свято-Троицкую походную церковь, гдѣ нынѣ возвышается недавно отстроенная каменная; 38 станицъ, разбросанныхъ по Кубанской землѣ, получили названіе запорожскихъ куреней, а два прибавлены вновь: Екатериновскій -- въ честь Императрицы и Березанскій -- въ память славнаго подвига. Надъ лиманомъ, извѣстнымъ подъ именемъ Лебяжьяго, черноморцы основали обитель, преимущественно для своей же братіи изъ казаковъ. Въ этотъ монастырь подошла большая часть ризницы изъ Покровской церкви, что была на Сѣчи, и изъ Кіевскаго Межигорскаго монастыря, содержимаго на сродства коша. Мирное заселеніе края и его обогащеніе подвигалось медленно, не такъ скоро, какъ сказывается. Прошли не годы, а десятки лѣтъ, пока луга покрылись стадами барановъ или скота, зацвѣли сады, зашумѣли водяныя мельницы, укрѣпились станицы, зазвонили въ храмахъ колокола. Переселенцы явились сюда въ числѣ 17 тыс., но многіе изъ нихъ не перенесли болѣзней, неизбѣжныхъ въ странѣ болотъ и частыхъ тумановъ. Пока одни устраивались, другіе день и ночь стояли на кордонахъ вдоль Кубани.
"Кубань! Кубань! Сколько на рубежѣ твоемъ провели черноморцы безсонныхъ ночей! Сколько пролито казачьей крови на защиту края!.." восклицаетъ черноморецъ, описавшій судьбы своей родины.
II. Черноморская Кордонная Линія
По излучинамъ Кубани, отъ воронежскаго редута внизъ до Бугаза, почти на 300 верстъ длиною, Чепѣга поставилъ радъ кордоновъ, получившихъ названіе Черноморской Кордонной Линіи. Въ верхніе кордоны Чепѣга ставилъ отъ 50 до 60 казаковъ, при старшинѣ, а въ нижніе -- отъ 25 до 30 чел. Кордоны окапывались глубокимъ рвомъ, съ бастіонами, обсаженными колючимъ терновникомъ; внутри ставили житье для людей о навѣсы для лошадей. Между кордонами въ болѣе опасныхъ мѣстахъ насыпали батареи и ставила пикеты. Батареи -- это были тѣ же кордоны, только вооруженные пушками; что касается "бикетовъ", то они были гораздо меньше, на 8--10 защитниковъ, и походили на круглыя, точно врытыя въ землю корзины, окруженныя небольшимъ ровикомъ. Надъ каждымъ изъ названныхъ укрѣпленій возвышались на четырехъ подпоркахъ такъ называемая "вышка". Посрединѣ ея камышовой крыши, подобранной кверху пучкомъ, торчалъ шпиль съ перекладиной. На обоихъ копнахъ перекладины качались плетеные шары, въ родѣ коромысла съ ведрами. Это вѣстникъ тревоги, "маякъ", какъ его называли казаки. Когда сторожевой завидитъ съ вышки непріятеля, онъ кричитъ: "Черкесы. Богъ съ вами!" -- "Маячь же, побоже!" отвѣчали ему внизу. Шары поднимались вверхъ: они "маячили" треногу, на нѣкоторомъ разстояніи отъ укрѣпленія врывалась въ землю высокая жердь, обмотанная пенькой и сѣномъ и извѣстная подъ именемъ "фигуры". Если въ темную ночь нопріятель прорвалъ гдѣ-нибудь Линію, прежде всего загорались "фигуры", проливая багровый свѣтъ по берегу. Учащенные выстрѣлы, топотъ коней, крики, ревъ быковъ, блеяніе баранты -- вотъ признаки ночной тревоги! И часто на зеленомъ холмѣ, возлѣ "фигуры", стоитъ покачнувшись крестъ: то палъ въ одиночномъ бою постовой казакъ. На всемъ длинномъ протяженіи Кордонной Линіи раскинулись плавни и болота, покрытыя непрогляднымъ лѣсомъ камыша, скрывавшимъ въ своихъ трущобахъ дикаго кабана. Воздухъ пахнетъ гнилью; миріады комаровъ и мошекъ носятся тучами, не щадя ничего живаго. Въ такомъ то краю проводили черноморцы жизнь, въ трудѣ, лишеніяхъ, вѣчной опаскѣ. Пластуны въ своихъ поискахъ за черкесомъ рыскали по плавнямъ, гдѣ на каждомъ шагу натыкались на дикихъ звѣрей, угрожавшихъ страшными клыками. Бывали случаи, что храбрецы, обознавшись, стрѣляли другъ въ друга. А сколько было тамъ потрачено удальства, хитрости, терпѣнія -- про то вѣдаетъ лишь мать сыра-земля, сокрывшая ихъ кости!
По ту сторону Кубани жили горскіе народы разнаго наименованія: шапсуги, бжедухи, абазинцы, нахтухайцы и др. Всѣ они признавали своимъ верховнымъ повелителемъ турецкаго султана, владѣвшаго тогда Анапой. Аланскому пашѣ было поручено наблюдать и управлять черкесскими народами. Однако горцы были послушны только тогда, когда паша принималъ ихъ сторону или же явно поощрялъ вражду къ русскимъ. Во всѣхъ остальныхъ случаяхъ они дѣлали, что хотѣли. До переселенія войска закубанскіе горцы привыкли пользоваться лугами и пашнями по сю сторону Кубани, даже временно здѣсь проживали. Съ прибытіемъ русскихъ черкесы собрали свой хлѣбъ, забрали хозяйство и ушли безъ всякой вражды. Первое время сосѣди жили какъ будто въ ладу. Черкесскіе князья частенько наѣзжали въ Екатеринодаръ, гдѣ всегда находили радушную встрѣчу. Они толковали, какъ бы лучше сохранить миръ, "кунакались", пили, ѣли, послѣ чего возвращались довольные къ себѣ въ горы. Многіе князья напрашивались въ русское подданство, клялись соблюдать вѣрность, бывали даже случаи переселенія цѣлаго племени, только все это продолжалось не долго. Отчасти природное хищничество, старая привычка пощипать сосѣда, отчасти подстрекательства турокъ вызывали частые набѣги закубанцевъ, отчего жизнь въ Черноморіи рано сложилась на военную ногу. Особые вооруженные отряды охраняли всю ночь станицы; всѣ находившіеся въ пути еще до солнечнаго заката собирались подъ защиту ближайшаго кордона; пограничные поселенцы ходили не иначо, какъ вооруженные съ головы до ногъ. Въ темныя ненастныя ночи, пробираясь между нашими секретами, черкесы воровали скотъ, уводили плѣнныхъ, увѣчили, мучили несчастныя жертвы. Бывали примѣры, что, подрѣзавъ! плѣннымъ жилы, бросали ихъ въ плавняхъ на съѣденіе комаровъ, а кого уводили въ горы, того ожидало мучительное рабство. Кордонная служба съ каждымъ годомъ становилась все труднѣе и труднѣе: болѣе опасные кордоны пришлось усилить до 200 защитниковъ; во многихъ мѣстахъ насыпали новыя батареи, увеличили число пикетовъ. Съ первымъ свѣтомъ дня сторожевой поднимался на вышку, откуда зорко глядѣлъ на Кубань. Когда же наступали сумерки, спѣшенные казаки расходились съ постовъ и украдкой залегали берегъ въ опасныхъ мѣстахъ, по 2--3 чел. вмѣстѣ. Это "залога". Казаки, оставшіеся на постахъ, держали лошадей въ сѣдлѣ, чтобы по первому выстрѣлу скакать сломя голову, куда призываетъ опасность. Кромѣ того, вдоль Линіи, по прибрежнымъ тропинкамъ, или "стежкамъ", сновали конные разъѣзды. Стежки прокладывались по мѣстамъ скрытнымъ, между кустарникомъ, камышомъ. Разъѣздахъ дѣлали частую смѣну, потому что горцы имѣли обыкновеніе подстерегать на засадахъ. Перекинутъ черезъ стежку арканъ либо лозу, пропустятъ мимо себя разъѣздъ, потомъ гикнутъ и гонятъ на аркань, отчего всадникъ съ лошадью падаютъ на землю. Послѣ такихъ случаевъ казаки стали ѣздить гуськомъ на далекомъ разстояніи другъ отъ друза. Послѣдній разъѣздъ снималъ залогу, но въ сильные туканы залога не снималась вовсе, разъѣзда ходили до полудня. Зимой, когда Кубань покрывалась льдомъ и можно было ожидать нападенія въ большихъ размѣрахъ, пѣшія залоги замѣнялись усиленными разъѣздами.
Ни темень, ни вьюга, ни стужа -- ничто не избавляло казаковъ отъ трудностей кордонной службы. На кордонѣ хоть бывало жилье, сходились люди, дымилась труба -- можно отогрѣться, отвести въ бесѣдѣ душу. Но вотъ вернулся изъ поиска казакъ на свой пикетъ, гдѣ нѣтъ другаго пріюта, кронѣ шалаша: разведетъ огонекъ, подсядетъ мрачный, съ тяжелой думой, съ морщинами на лбу. Онъ голоденъ, усталъ, продрогъ. Хорошо еще, если подойдетъ котъ да замурлычитъ, тогда морщины на лбу расправятся, вспомнитъ родную семью, ему станетъ легче, онъ гладитъ кота по шерсткѣ... Черноморцы умѣли держаться противъ непріятеля даже въ этихъ корзинахъ, которыя назывались "бикетами". Приказный Сура съ десятью товарищами долго отбивался отъ скопища шапсуговъ, пробиравшагося на разгромъ Полтавскаго куреня. Казаки не обращали вниманія на обычное приглашеніе горцевъ: "Эй, Иванъ, гайда за Кубань!" и мѣткими залпами осаживали толпу при каждомъ ея натискѣ. Они не только отбились, но спасли Полтавскій курень. Послѣ того черкесы перестали нападать на пикеты, а, пускаясь въ набѣгъ, оставляли небольшія партіи для наблюденія, чтобы казака не могли оповѣстить сосѣдніе кордоны.