Еще въ началѣ этого года Потемкинъ получилъ отъ Императрицы слѣдующій рескриптъ: "Пріемля за благо ревностные труды ваши по устроенію войскъ казацкихъ, которыя въ теченіи настоящей съ турками войны не одинъ разъ на тверди и водахъ отличилися усердіемъ и храбростью, Всемилостивѣйше соизволяемъ, чтобы вы, по главному надъ ними начальству, именовались великимъ Гетманомъ нашихъ казацкихъ Екатеринославскихъ и Черноморскихъ войскъ и пробивномъ всегда вамъ Императорскою нашею милостью благосклонны".
Новый гетманъ отблагодарилъ черноморцевъ, какъ подобало его великому сану. Онъ назначилъ имъ подъ поселеніе привольную землю между рѣками Бугомъ и Днѣстромъ, по берегу Чернаго моря; кромѣ того, подарилъ имъ собственныя богатыя рыбныя ловли на Тамани. Черноморцы начали было уже заселять вновь отведенную землю, при чемъ основали свой кошъ въ селеніи Слободзеѣ, какъ случилось большое несчастье: ихъ покровитель и защитникъ передъ трономъ, великій гетманъ внезапно скончался, не успѣвъ испросить Высочайшей грамоты на отведенную землю. Его смерть почти совпала съ окончаніемъ войны. Торжество военной славы омрачилось горестнымъ событіемъ, принятымъ близко къ сердцу. Заплакали черноморцы, напѣвая подъ бандуру:
"Устань батьку, устань Грицьку!
Великій Гетьмане!"
Не всталъ гетманъ на зовъ своего "вѣрнаго" и любимаго войска! Въ память его казаки изготовили большое бѣлое атласное знамя, которое и донынѣ хранится въ Екаторинодарскомъ войсковомъ соборѣ; его окружаютъ два голубыхъ знамени, сооруженныхъ въ томъ же году собственно для войска доблестнымъ кошевымъ Захаромъ Чепѣгой.
Но успѣли черноморцы опомниться, не только-что обжиться или устроить свой бытъ, какъ получили приказаніе готовиться къ новому переселенію, на Кубань. Вмѣстѣ съ тѣмъ прошли недобрые слухи, что казачій урядъ будетъ вовсе уничтоженъ, что изъ нихъ составятъ легкоконные полки, для охраненія Кубани, куда станутъ посылать ихъ по-очередно. Войско собралось на раду печальное, убитое; приговоръ рады былъ таковъ же: "Что будетъ, то будетъ, а будетъ то, что Богъ дастъ". Однако они тотчасъ же выслали есаула Гулика для осмотра пожалованной земли, а въ то же время обрядили въ Петербургъ депутатовъ съ тѣмъ, чтобы они испросили грамоту на вѣчное владѣніе. Въ депутаты выбрали Головатаго, двухъ маіоровъ и 5 казаковъ.
Пока есаулъ Гулинъ странствовалъ но дикимъ пустырямъ Черноморья, Головатый съ товарищами распинались въ столицѣ за судьбу своего войска. Долго они не могли получить доступъ къ Императрицѣ. Вельможи пышнаго двора недоумѣевали, какъ можно ввести во дворецъ этихъ полудикихъ людей? Гбловы у нихъ бритыя, говорятъ они не по-людски, точно мычатъ, вмѣсто, отвѣта: "Эгэ", "та ні", "а тожь" -- такихъ словъ, вѣдь, никто не пойметъ! Однако Головатый, благодаря старымъ знакомствамъ, добился, что пріемъ депутаціи былъ назначенъ въ одно изъ воскресеній.
Наступилъ желанный день. Съѣхались во дворецъ придворные, чужеземные посланники, министры; съѣхался весь генералитетъ. Въ тронной залѣ чинно всѣ ожидали выхода Императрицы. Вдругъ входятъ въ залу черноморцы: впереди Головатый въ зеленомъ чекменѣ (бешметѣ), обшитомъ полковничьими галунами, въ бѣлой черкескѣ, широкихъ шароварахъ и въ красныхъ съ серебряными подковами сапогахъ. Весь обвѣшанный орденами, покручивая свои длинные усы, онъ сурово посмотрѣлъ на всѣхъ и сталъ на указанномъ мѣстѣ. Обѣдня кончилась, говоръ въ залѣ утихъ, и вотъ Государыня величественно вступила между двумя рядами. Медленно и съ кроткой улыбкой она подошла къ черноморцамъ. Старый запорожецъ оживился, его глаза заблистали радостью; онъ громко и ясно произнесъ по-русски привѣтствіе отъ своего коша. Государыня ласково выслушала и подала ему руку. Головатый упалъ на колѣни, залился слезами, при чемъ троекратно облобызалъ царскую руку. Государыня еще съ минуту простояла, потомъ удалилась въ свои покои. Въ тотъ же день была объявлена воля Императрицы, чтобы Головатый подалъ записку о нуждахъ войска Черноморскаго. Записку сейчасъ составили и подали куда слѣдуетъ. Въ ней Головатый изобразилъ жалкое положеніе бывшихъ сѣчевиковъ, принужденныхъ поспѣшно подниматься въ далекую окраину, распродавать скотъ, свои убогіе пожитки, а надолго ли?-- про то они но вѣдаютъ.
Пока записка ходила но рукамъ, Головатый проживалъ въ столицѣ. Всѣ знаменитые вельможи наперерывъ зазывали его къ себѣ на обѣды, на вечера, съ жадностью слушали его разсказы про Сѣчь, про нравы и обычаи запорожцевъ. Большинство русскихъ людей того времени признавало въ нихъ не больше какъ разбойниковъ, буйныхъ, непосѣдлыхъ. Часто Головатый бралъ съ собой бандуру и, по просьбѣ хозяевъ, пѣвалъ старыя казацкія пѣсни, то заунывныя, отъ которыхъ щемило сердце и навертывались слезы, то разгульныя, отъ которыхъ кружилась голова, сами собой ходили ноги. Депутатовъ приглашали на всѣ придворныя празднества. Особенно ласково относился къ нимъ Великій Князь Константинъ Павловичъ. Однажды, проходя мимо Головатаго, онъ завертѣлъ пальцами, точно хотѣлъ завернутъ за ухо чуприну, при чемъ спросилъ, у него, отчего это черноморцы завертываютъ свою чуприну за лѣвое ухо.
-- "Всѣ знаки достоинства и отличій, ваше высочество, какъ-то: сабля, шпага, ордена, носятся на лѣвомъ боку, то и чуприна, какъ знакъ удальства и храбрости, должна быть завернута за лѣвое ухо".