За службу заплати!"...
IV. Пластуны
Теперешніе пластуны, можетъ быть, и не знаютъ, съ какихъ временъ повелась ихъ служба и самое званіе. Еще запорожцы въ днѣпровскихъ камышахъ залегали пластомъ, высматривая подолгу то татарскій чамбулъ, то непріятельскій разъѣздъ. Въ числѣ 40 куреней значился Пластунскій курень, товариство котораго исполняло, вѣроятно, эту трудную и опасную службу. На Кубани пластуны явились главнѣйшими стражами Кордонной Линіи. они были разбросаны но всѣмъ постамъ особыми партіями и всегда держались на самыхъ передовыхъ притонахъ, батареяхъ, гдѣ имѣлись сигнальныя пушки. Когда непріятель наступалъ слишкомъ быстро и въ большихъ силахъ, пластуны палили "на гасло", на тревогу. Подражая походкѣ и голосу разныхъ звѣрей, они умѣли подходить и выть по-волчьи, кричать оленемъ, филиномъ, либо дикой козой, пѣть пѣтухомъ, и по этимъ сигналамъ подавали другъ другу вѣсти, собирались въ партіи. Отъ прочихъ казаковъ пластуны отличались какъ по виду, такъ и по одеждѣ, даже въ походкѣ. Ходили неуклюже, переваливаясь, какъ бы нехотя; изъ-подъ нависшихъ бровей глаза глядятъ сурово, лицо совсѣмъ бронзовое отъ загара и вѣтровъ; черкеска на пластунѣ истрепанная, вся въ заплатахъ; папаха порыжѣлая, вытертая, хотя всегда заломленная на затылокъ; чевяки изъ кожи дикаго кабана, щетиной наружу. Таковъ былъ старый пластунъ на Кубани, подъ Севастополемъ, на берегахъ Дуная. За плечами у нею сухарная сумка, въ рукахъ добрый штуцеръ съ тесакомъ, на поясѣ разная мелочь: пороховница, пулечница, отвертка, шило, иногда котелокъ, иногда балалайка или скрипка. Кромѣ забавы, скрипка выручала зачастую изъ бѣды. Пластунъ Омелько Вернигора, будучи на льготѣ, ходилъ часто на охоту за Кубань. Послѣ удачной охоты онъ захаживалъ въ мирные аулы и потѣшалъ молодежь игрой на скрипкѣ, за что его угощали и подчасъ ссужали арбой перевезти за Кубань убитаго кабана. Особенно его жаловали дѣвушки и "баранчуки"; если онъ долго по навертывался, начинали по немъ скучать. Охота за Кубанью была въ ту пору дѣломъ опаснымъ, требовала большой оглядки. И Омелькѣ не разъ случалось въ своихъ дальнихъ поискахъ встрѣчаться въ одиночку съ немирными. Эти встрѣчи долго сходили ему съ рукъ: онъ не прятался, а черкесы дѣлали видъ, будто его но замѣчаютъ. Наконецъ, выпала Омелькѣ и недобрая встрѣча: шапсуги подстрѣлили его въ ногу и накрыли лежачаго. Затѣмъ, извѣстное дѣло, засадили въ яму. Сидитъ подстрѣленный пластунъ, думаетъ свою думушку. Онъ давно бы выбрался на свѣтъ Божій, да нога болитъ, подстрѣлена. Какъ только дошла объ этомъ вѣсть въ мирные аулы, черкешенки взялись за дѣло такъ горячо, что скоро пластунъ былъ выкраденъ ихъ же молодежью. Такіе случаи считались на Кубани дѣломъ обычнымъ.
Былъ еще пластунъ Стр о качъ, котораго знало все Черноморье, да не только Черноморье, всѣ черкесы его знали. Тоже ходилъ на охоту, только, Богъ его знаетъ, почему-то излюбилъ черкесскіе камыши; когда же вернется, бывало, домой, сосѣди замѣчаютъ у него то новую винтовку въ серебрѣ, то шашку съ дамасскимъ клинкомъ или кинжалъ новый за поясомъ.. Какъ-то онъ вернулся съ пустыми руками, невеселый;. товарища, пристали къ нему и заставили его разсказать свое горе. "Забрался я, говоритъ Стр е качъ, въ черкесскія плавни и вижу, что не туда попалъ, куда хотѣлось; ну, думаю, дѣлать нечего, останусь. Только что хотѣлъ свернуть съ битой дорожки въ камышъ, глядь: черкесъ бѣжитъ. Отскочилъ я шаговъ пять и схоронился въ густомъ камышѣ. Сижу и думаю: что бы, напримѣръ, сдѣлалъ черкесъ, если бы на моемъ мѣстѣ быль? Пропустилъ бы онъ меня или убилъ?-- Убилъ бы, думаю, а черкеску мою взялъ, и надъ тѣломъ моимъ наглумился... Такъ меня эта думка, знаете, разсердила, что взвелъ я курокъ и стрѣльнулъ. Напугать только хотѣлъ, а онъ въ самомъ дѣлѣ съ коня хлопнулся; конь побѣжалъ въ обратную. Хотѣть перехватить его -- нѣть: шустрый такой, ушелъ. Онъ-то мнѣ и напакостилъ!"
"Жалко, думаю, коня, а еще жальче черкеса: на чемъ онъ теперь поѣдетъ? Подбѣгаю къ нему, хочу руку подать, а онъ не встаетъ; зачерпнулъ воды -- не хочетъ. Бѣда, думаю: что, тутъ дѣлать? Распоясалъ я его,-- знаете, какъ они перетягиваются?-- снялъ шашку, на себя повѣсилъ, не бросать же ее? нѣтъ, не дышетъ, хоть ты что хочешь! Давай скорѣй снимать винтовку, пороховницу, кинжалъ; снялъ бурку, черкеску... Совсѣмъ, кажется, легко ему стало, а онъ не ворушится! Затащилъ я его въ терновый кустъ, пошолъ самъ дальше, и такъ мнѣ его жалко. Надо, думаю, ему пару сыскать: что ему одному лежать? Онъ мѣрно привыкъ семейно жить. Прошелъ, атакъ съ четверть версты, вижу, ѣдутъ за мной человѣкъ 10 черкесовъ. Э, думаю, смерть моя пришла! Какъ приструнилъ я, какъ приструнилъ, такъ, я вамъ скажу, и лисица не догнала бы меня. А черкесы тоже, какъ припустятъ, какъ припустятъ, такъ въ глазахъ и помутилось, душа замерла -- не отъ страху, нѣтъ, ей Богу: отъ жалости, что одинъ, скучно... Островокъ тамъ есть, такой славный: кругомъ трясина и топь такая, что ни зимой, ни лѣтомъ не проѣдешь. Шлепнулъ я въ эту трясину, с а ме по поясъ, дальше, увязъ по шею; карабкаюсь, что есть мочи, и выбрался на островокъ. Ну, думаю, слава тебѣ Господи! Теперь еще потягаюсь! Только что успѣлъ спрятаться за кустъ, и черкесы вскочили въ плавню. Я схватилъ черкеску, что съ убитаго у меня невзначай осталась, раскинулъ ее сверху, а самъ перескочилъ въ другой кустъ, потомъ дальше... Одинъ дурный и выстрѣлилъ въ черкеску. Всѣ туда бросились, думали, угорѣлые, что я убить. Накинулъ я тогда на кустъ бурку, прикрылъ ее папахой, да вмѣсто того, чтобы бѣжать дальше, разобрала меня охота потѣшить себя: какъ шарахнулъ въ самую кучку, ажъ перья посыпались. Озлобились они здорово, кинулись къ моему кусту: не тутъ-то было -- я уже сидѣлъ за дальнимъ. Однако по всѣмъ примѣтамъ, мнѣ бы пропадать тутъ надо; всего оставалось камышомъ шаговъ 200, дальше чистая поляна, негдѣ зацѣпиться. Думалъ, что они задержатся буркой: пока расчухаютъ, а успѣю перебѣжать чистоту, а вышло совсѣмъ другое. Сколько-то черкесовъ бросились къ кусту, а одинъ прямо на меня съ винтовкой въ рукахъ; такъ и лѣзетъ, бестія, въ самую гущину, безъ всякой опаски. Э, думаю, убить тебя не убью, а проучу, на всю жизнь будешь помнить: "А тю, дурний!" крикнулъ ему въ ухо, сколько было силы. Какъ вскочитъ отъ меня черкесъ, какъ побѣжитъ, и гвинтовку свою выпустилъ... Я ее заразъ прибралъ: теперь у меня 2 заряда; черкесовъ же осталось только четверо: бо одного ранилъ, перепугалъ до смерти другого.
"Стали черкесы смѣяться надъ своимъ товарищемъ, что онъ съ переляку (испугу) и гвинтовку бросилъ. Смѣются, ажъ мнѣ весело стало.-- "Ей, Иванъ, шалтанъ-болтай-гайда сарай!" кричатъ мнѣ изъ-за кустовъ.-- "Чорта зъ-два, озвался я по-ихнему: еще кого-нибудь убью, а меня не підстрѣлите, чортови діти!..." Имъ хотѣлось взять меня живьемъ, потому чести больше; свои же могутъ засмѣять, если узнаютъ, что насѣли на одного... Передумалъ я это, что имъ стрѣлять не приходится, да какъ завихрилъ -- въ одинъ духъ перемахнулъ чистоту, даже самъ себѣ удивился. Черкесы стрѣляли, да ничего: руки-то дрожатъ при скорости; кинулись догонять -- не такія ноги, чтобъ догнать пластуна! Вскочилъ я въ камышъ, взялъ вправо, влѣво, и легъ подъ кочкой. А камышъ тамъ, знаете, какой? Какъ лѣсъ стоить, казакъ съ пикой сховается! Послушаю -- шолохтятъ невіри: я опять прилягу, выжду; а какъ пройдутъ и полѣзу вслѣдъ за ними, такъ, чтобы не розниться отъ ихъ шаговъ, да все въ сторону, въ сторону, то въ одну, то въ другую: двое сутокъ вылазівъ, а по пійнали! тільки дуже проголодайся. Спасибо, на кордоні поівъ борщу, то стало легше..."
Въ послѣдній набѣгъ закубанцовъ старый пластунъ, уже въ чащѣ сотника, былъ посланъ съ сотней такихъ же молодцовъ на ту сторону перехватить обратный путь. Среди бѣла дня они прокрались кустами и заняли опушку лѣса, но будучи замѣчены постовыми горцами, сидѣвшими на высокихъ деревьяхъ, откуда тѣ слѣдили за движеніемъ своей партіи. Набѣгъ былъ неудаченъ; остатки разбитой партіи попали подъ выстрѣлы пластуновъ. Это было въ 1802 году, а въ турецкую кампанію 77--78 годовъ, Стр о качъ вызвался уже по охотѣ. Сказываютъ, что 80-ти-лѣтній старикъ живъ и понынѣ -- то рыбачить на Кубани, то вырѣзываетъ изъ дерева ложки и чарочка: это любимое занятіе всѣхъ пластуновъ.
Если пластунъ и попадетъ въ желѣзный ошейникъ хеджрета, то не долго въ немъ будетъ сидѣть, выкрутится. Да пользы отъ него хозяину мало. Что ни спросятъ, одинъ отвѣть: "не вмію", а на умѣ свое: какъ бы уйти! И непремѣнно уйдетъ. Одного черноморца водили по всѣмъ горамъ: никто не хотѣлъ покупать, пока не догадались отпилить ему чубъ. Это было вскорѣ послѣ переселенія. Въ болѣе недавнее время прославился пластунъ Бѣлозоръ. Онъ два раза бѣжалъ изъ плѣна; когда попался третій разъ, его заковали въ кандалы а, продержавъ нѣкоторое время въ ямѣ, заперли въ саклю, прикованнаго при помощи ошейника желѣзною цѣпью къ столбу. Полгода онъ провелъ въ такомъ положеніи. На его счастье, три хозяина, которымъ онъ принадлежалъ, перессорились между собой, и одинъ изъ нихъ снялъ съ пластуна свой ошейникъ. Плѣннику полегчало; онъ сталъ теперь обдумывать свое бѣгство. Однажды джигиты уѣхали на охоту, оставивъ Бѣлозора на попеченіе прислуги. Случай былъ подходящій, и пластунъ отлично омъ воспользовался. Онъ началъ забавлять свою стражу шутливымъ разсказами, смѣшными выходками, потомъ пѣлъ пѣсни, игралъ и, наконецъ, когда сняли, съ него оковы, пустился въ присядку. Это продолжалось съ ранняго утра до полуночи; караульщики такъ измаялись, что уснули какъ убитые; Бѣлозоръ растянулся первымъ, повидимому, безъ чувствъ. Но какъ только все утихло, онъ разомкнулъ при помощи гвоздя свои оковы и полѣзъ черезъ окошко, дверь-то была заперта снаружи. Окошечки въ сакляхъ маленькія, Бѣлозоръ въ немъ и застрянь; была минута, что онъ не могъ двинуться ни впередъ, ни назадъ... Тутъ бѣдняга понатужился и ужъ вылѣзъ весь изорванный, исцарапанный до крови. Наступалъ разсвѣтъ; Бѣлозоръ быстро сообразилъ, что ему далеко не уйти и бѣжалъ не къ Кубани, какъ задумалъ раньше, а въ горы, гдѣ скрывался нѣсколько дней, пока но обшарили всѣ плавни.
И въ знойное лѣто, и въ суровую зиму эти терпячіе люди идутъ безбоязненно навстрѣчу всѣмъ бѣдамъ; чутко стерегутъ приближеніе врага, первые встрѣчаютъ его своими мѣтками выстрѣлами, первые приносятъ вѣсти на посты. Повстрѣчавшись съ непріятелемъ, они никогда не дадутъ подавить себя многолюдствомъ. Были промѣры, что 5--6 пластуновъ несли на своихъ плечахъ цѣлую партію: присядутъ за первымъ кустомъ, приложатся и ждутъ, грозя вѣрной смертью. Горцы начнутъ оглядываться, нѣтъ ли засады, пускаются въ обходъ, тогда бросаются въ шашки -- анъ тамъ торчать лишь папахи: пластуновъ и слѣдъ простылъ. Когда горцы пытались взять Крымское укрѣпленіе, что за Кубанью, они выслали сначала партію джигитовъ. Бабичъ, въ свою очередь, отрядилъ 40 пластуновъ, чтобъ ихъ отогнать. Черкесы отвели ихъ за нѣсколько верстъ, потомъ сразу обнаружили спои силы: оказалось большое скопище, примѣрно отъ 2 до 3 тысячъ; большая его часть бросилась подъ укрѣпленіе, остальные окружили пластуновъ. Крыжановскій былъ между ними за старшаго. Онъ укрылъ ихъ подъ обрывомъ рѣченки, за большой колодой, послѣ чего началось отсаживаніе. Ни силой, ни хитростью горцы не могли одолѣть кучки пластуновъ: они били на выборъ, не теряя ни одного заряда даромъ, не торопясь, мѣтко, спокойно. Прошло болѣе двухъ часовъ, пока укрѣпленіе отбилось и могло подать помощь героямъ "той замѣчательной самообороны.
Пока не было за Кубанью вашихъ укрѣпленій, властуны проникали въ горы, сторожили непріятельскія партіи, слѣдила за ихъ передвиженіями. При этомъ скрывая свой собственный: слѣдъ, они то "задкуютъ", т. е. пятятся назадъ, или топчатся на мѣстѣ; по слѣдамъ же непріятеля узнаютъ силу партіи, когда она прошла и куда направитъ первый ударь. Въ закубанскихъ укрѣпленіяхъ пластуны проводили дни а ночи въ поискахъ, оберегали наши пастбища, сѣнокосы, рубки дровъ и огороды. Нечаянныя нападенія стали дѣломъ невозможнымъ. Когда начальство снабдило укрѣпленія на случай штурма ручными гранатами, пластуны стали брать ихъ съ собой на поиски. Въ крайности, если не было иного спасеніи, они зажигали гранату, швыряли въ носъ шапсугомъ, а сами давай Богъ ноги, съ приговоромъ: "Ну-то жъ, ноги, та не пускайте!"