Въ набѣгахъ нашихъ отрядовъ, громившихъ аулы, пластуны рыскали впереди, какъ ищейки, оберегали безопасность войскъ, намѣчали кратчайшій путь, снимали горскіе пикеты.-- Вотъ къ темную непроглядную ночь, отрядъ перешелъ Кубань и повернулъ влѣво, черезъ плавни. Кони спотыкаются, фыркаютъ, пушки прыгаютъ по кочкамъ, никакъ не убережешься, чтобы подойти тихо. Версты за три отъ аула отрядъ остановился, вырядили четырехъ пластуновъ осмотрѣть, нѣтъ ли пикетовъ и можно ли итти дальше. Пройдя половину пути, пластуны замѣчаютъ, въ кустахъ что-то блеститъ.-- "Это огонекъ, говорилъ урядникъ, слухайте хлопці: оцей бікетъ безпріминно надо вничтожить. Ще трошки підийдемъ, а далі полізимо. Якъ дамъ вамъ повістку по-шакалячему, то зразу кидайтесь и давите ихъ".-- Пластуны вошли въ дремучій лѣсъ; чѣмъ дальше углублялись, нога все тише и тише становилась на сучья и кочки. За 200 шаговъ они поползли. Еще немного, урядникъ пискнулъ: они остановились, а онъ поползъ дальше. Костеръ догоралъ. Подлѣ него сидѣли 4 черкеса, пятый ходилъ на часахъ; два, должно быть, что-то варили, остальные вели бесѣду. Прошло съ четверть часа, урядника нѣтъ; между тѣмъ, поднялся сильный вѣтеръ, нагнало тучи, грянулъ громъ, засверкала молнія. Черкесскій огонекъ разгорѣлся пуще, а сами они, закутавшись въ бурки, протяжно завыли: "Алла! Алла!" -- "Псъ!" отозвался урядникъ: "Ты, Петро, кинешься на часового и положи его отъ разу, а потомъ намъ помогай; ты, Хома, на того, что подлѣ огня лежитъ; а мы съ тобой, Герасимъ, управимся съ останными. Съ Богомъ!" Вынули пластуны кинжалы, полѣзли... Глядитъ Петро, а часовой такой здоровенный, что и въ темной хатѣ былъ бы замѣтенъ, да дѣлать нечего: бросился, охватилъ его правой рукой, а лѣвой всадилъ ему кинжалъ прямо подъ сердце. И не пискнулъ бѣдняга. Тогда Петръ бросился къ одному изъ спящихъ, всадилъ ему кинжалъ между плечъ: горецъ заревѣлъ такъ, что лѣсъ дрогнулъ. Завязалась борьба: то горецъ лежалъ внизу, то Петръ хрипѣлъ подъ нимъ. Ужъ рука черкеса поднялась, сверкнулъ кинжалъ, по Петръ увернулся и опять очутился сверху: теперь онъ ждалъ, пока помогутъ товарищи. Однако черкесъ сразу какъ-то утихъ, кинжалъ самъ собой выпалъ изъ рукъ. Когда Петръ обернулся назадъ, то увидѣлъ, что Герасиму приходитъ конецъ: уже два раза пырнуть его кинжаломъ горецъ, замахнулся въ третій... Тигромъ наскочилъ на него Петръ, прикончилъ, а все-таки дядьку Герасима по могъ воскресить! Плакать было некогда, обобрали убитыхъ черкесовъ, тѣла затащили въ кусты, кровь притоптали, какъ будто бикетъ ушелъ въ обходъ. Урядникъ умудрился взять живьемъ одного черкеса; ему завязали ротъ и пошли дальше. На обратомъ пути пластуны подняли тѣло товарища.-- Ни одна собака не залаяла: такъ ловко подведи они войска; обложили аулъ кругомъ, пролежали ночь, а съ разсвѣтомъ бросились въ середину. Тутъ ужъ конецъ извѣстенъ.
Въ прежнее время пластуны принимали къ себѣ въ товарищи по собственному выбору. Кромѣ смѣтки и терпѣнія, пластунъ долженъ хорошо стрѣлять, потому что одинъ потерянный выстрѣлъ губитъ все дѣло; онъ долженъ быть хорошимъ ходокомъ, что необходимо для продолжительныхъ поисковъ въ лѣсахъ, болотахъ или закубанскихъ тоняхъ. Впрочемъ, бывали случаи, что пластуны сами зазывали къ себѣ какого-нибудь необстрѣленнаго "молодика": значитъ, его отецъ былъ славшій пластунъ, сложившій свои кости на плавнѣ. Вообще, у пластуновъ свои совсѣмъ особые обычаи, повѣрья, примѣты; они знаютъ заговоръ отъ вражеской пули, отъ укушенія гадюки; они умѣютъ лѣчить самыя опасныя раны, останавливать кровь.
Къ своей трудной службѣ пластуны подготовляются въ той же школѣ -- въ плавняхъ, въ лѣсахъ, гдѣ водится въ изобиліи дикій кабанъ, олень, дикая коза, волкъ, лисица, барсукъ, выдра. На охотѣ за кабаномъ требуется подчасъ хитрость, подчасъ отвага. Однажды два пластуна, отецъ съ сыномъ, залегли ночью на кабаньемъ слѣду. Только разсвѣло, слышатъ они пыхтѣнье, хрустъ: огромный черный кабанъ ведетъ свою семью къ водопою. Пластуны дали знать о себѣ, и кабанъ, настороживъ уши, остановился какъ вкопанный. Отецъ выстрѣлилъ норный. Раненый кабанъ шарахнулся было впередъ, потомъ повернулся и покатилъ вслѣдъ за своимъ стадомъ. Пока старый пластунъ, недовольный своимъ выстрѣломъ, собирался зарядить винтовку, его сыпь со всѣхъ ногъ махнулъ но горячему слѣду. Слышитъ онъ трескъ очерета, видитъ кровавую струйку, а кабана не замѣчаетъ въ густомъ камышѣ. Вдругъ его что-то толкнуло въ ноги и больно, будто косой, хватило по икрамъ. Пластунъ упалъ на-взничь и очутился на спинѣ кабана. Тряхнулъ свирѣпый звѣрь спиной, однимъ махомъ располосовалъ черкеску съ полушубкомъ отъ пояса до затылка. Еще одинъ взмахъ клыка, и пластуну надо бы разстаться съ жизнью, но въ это мгновенье раздался мѣткій выстрѣлъ: пуля угодила звѣрю въ самое рыло, пониже лѣваго глаза, при чемъ расщепила его клыкъ, острый какъ кинжалъ. Съ разинутою пастью растянулся кабанъ во всю свою трехъ-аршинную длину. "А что, хлопче, будешь теперь гнаться, да не оглядаться?" спросилъ отецъ, дѣлая сыну перевязку. Обѣ его икры были прохвачены до костей.-- Изъ такой-то выучки выходили старые пластуны. Есть и другіе промыслы, гдѣ казакъ привыкаетъ къ тому, что его ждетъ на службѣ. Около табуновъ, незнакомыхъ со стойломъ, онъ дѣлается наѣздникомъ; около стадъ, угрожаемыхъ звѣремъ,-- стрѣлкомъ.
Съ малолѣтства онъ свыкается съ невзгодами пастушеской жизни. Въ поискахъ за своимъ стадомъ изощряется распознавать мѣста, какъ въ ясный день или темную ночь, такъ и въ! дождь или туманъ. Въ степномъ одиночествѣ казакъ учится терпѣнію, становится чутокъ, зорокъ, что идетъ ему на пользу послѣ, въ одиночныхъ караулахъ, засадахъ.-- Изъ такихъ-то казаковъ набираютъ топоръ батальоны пластуновъ.
случаѣ всеобщаго призыва, черноморцы, переименованные недавно въ Кубанцовъ, выставляютъ грозную силу въ 74 1/2 тыс.: такое число казаковъ считается въ служиломъ возрастѣ. У нихъ своя артиллерія, конница, свои пѣшіе баталіоны; они могутъ составить отдѣльный корпусъ, воевать своими силами. Несмотря на долгіе годы мира, на то, что нынѣшній казакъ сдружился больше съ плугомъ, сталъ "хліборобомъ", Кубанцы сберегли завѣты украинской старины, какъ уральцы храпятъ старину русскую. На Кубани еще по забыто то доброе старое время, когда черноморцы величали другъ друга "братомъ", а кошевого "батькомъ"; когда "лыцари" жили подъ соломенной крышей, въ свѣтличкахъ о трехъ окнахъ; когда казацкія жены и матери ѣзжали попросту въ старинныхъ кибиткахъ, а казаки носились на стременахъ. Тогда за дружеской бесѣдой пили родную варенуху, заѣдали мнишками; подъ цымбалы отплясывали "журавля" да "метелицу"; тогда вѣрили, что того, кто никогда не оглянулся, не возьметъ ни пуля, ни сабля. Память отцовъ еще жива и свято чтится среди этого добродушнаго, престаю и гостепріимнаго воинства. А призывный кличъ войны бурлить запорожскую кровь. Подобно сподвижникамъ Богданка, гетмана Хмельницкаго, атамановъ Сѣрка, Бѣлаго, Чепѣги и многихъ другихъ прославленныхъ вождей Украйны, Запорожья и Черноморья, ихъ внуки такъ же предпочитаютъ смерть позорной неволѣ, такъ же любятъ и воспѣваютъ старинную доблесть.
V. "Горѣли, сгорѣли, а не сдались!"
Прошло три года, какъ замеръ звукъ оружія на Лѣвомъ флангѣ Кавказской Линіи: смирился Дагестанъ, поступилась Чечня; уже старый Шамиль жилъ на покоѣ, и тамъ, гдѣ прежде карабкались по обрывамъ скалъ или пробирались дремучимъ лѣсомъ, мирно проходилъ одинокій путникъ, не опасаясь засады, свободно двигался транспортъ, нагруженный провіантомъ или срочными вещами. А на правомъ флангѣ все еще кипѣлъ бой, все еще горцы надѣялись отстоять себѣ свободу жить, какъ хотятъ, грабить, когда вздумаютъ. По пятамъ враговъ кубанцы, рядомъ съ прочими войсками, подвигались все дальше и дальше за Кубань, душили волка въ его собственной, ямѣ. Дорого отдавали намъ горцы свою родную землю, еще дороже платился за нее русскій солдатъ и казахъ своею собственною кровью и костьми. Какъ въ Чечнѣ закрѣпляли каждый шагъ впередъ постройкой укрѣпленій, такъ же и за Кубанью возникали укрѣпленія, передовые посты. Они стерегли выходы изъ ущелій, стояли въ опасныхъ мѣстахъ, но, между тѣмъ, были не велики и слабы защитой. Въ числѣ такихъ постовъ стоялъ одиноко, окруженный на пушечный выстрѣлъ вѣковымъ лѣсомъ, въ землѣ непокорныхъ натухайцевъ, Липкинскій постъ. Его круглая насыпь возвышалась въ видѣ холма, изъ-за котораго сиротливо глядѣла единственная пушка. Пластуны Липкинскаго поста обитали въ тѣсномъ помѣщеніи, построенномъ въ расщелинѣ горы, куда рѣдко заглядывало солнышко; такое же убогое помѣщеніе занималъ сотникъ Горбатко, одинокую жизнь котораго раздѣляла его вѣрная жена Марьяна.
Всѣхъ защитниковъ на Линкинскомъ посту считалось 34 человѣка, въ томъ числѣ урядникъ Иванъ Молька, но каждый изъ нихъ несъ службу за десятерыхъ. Этихъ людей нельзя было обмануть, что-нибудь отъ нихъ вывѣдать. Горбатко, извѣстный у горцевъ подъ именемъ "султана", считался хитрѣе чорта. Однажды натухайцы выпросили у мирныхъ горцевъ арбу съ быками, нарядили своего джигита въ женское платье, закутали его съ ногъ до головы въ чадру и посадили съ трехлѣтнимъ мальчишкой; другой горецъ сѣлъ за кучера. Въ сильный дождь арба, проѣзжая мимо поста, какъ будто невзначай опрокинулась: марушка стала кричать благимъ матомъ, ребенокъ тоже запищалъ. Человѣкъ 20 пластуновъ выбѣжало съ поста; одинъ добрый человѣкъ захватилъ даже топоръ, но хитрый горецъ просилъ, чтобы его жену, пріютили на время въ казармѣ. Доложили сотнику.
Тотъ вышелъ самъ, далъ какое-то лѣкарство въ пузырькѣ, сунулъ малюткѣ 4 куска сахару, бубликъ, однако на постъ не пустилъ, даже ребенка не позволилъ внести въ казарму. Къ тому же и дождь пересталъ. Хитрость горцевъ, желавшихъ вывѣдать внутренность укрѣпленія и число казаковъ, не удалась. Зато они держали защитниковъ почти какъ въ тюрьмѣ, хотя, впрочемъ, пластуны никогда не оставались въ долгу. Однажды они пробрались въ горы, верстъ за 20, гдѣ украло корову. Мальчишка-пастухъ это видѣлъ и далъ знать въ аулъ. Черкесы сѣли на лошадей -- въ догонку; ѣздили, ѣздили -- нѣтъ пластуновъ, точно провалились сквозь землю. Горцы подумали, что они корову убили, гдѣ нибудь забросили, а сами скрылись. Вышло не такъ. На другой же день, на высокомъ шестѣ, среди поста, красовалась напоказъ коровья голова со шкурой. Горцы сдѣлали по ней нѣсколько выстрѣловъ, посмѣялись, съ тѣмъ и разъѣхались. Такъ проводили время заброшенные въ горы пластуны Липкинскаго поста. Наступила осень 1862 года, теплая, чудесная. Это лучшее время на Кубани, когда и люди, и скотъ отдыхаютъ послѣ знойнаго лѣта съ его жгучими вѣтрами. Только не радовала она нашихъ затворниковъ: сердце чуяло что-то недоброе. Хотя кругомъ было все то же, такъ же мрачно глядѣлъ лѣсъ, 4ю его опушкѣ проходили партіи черкесовъ, по временамъ стрѣляли въ крѣпость, но со всѣмъ этимъ они свыклись. Невѣсть отчего тоска разбирала все пуще и пуще. Паня Марьяна, чтобы отвлечь свою тяжелую думку, взялась за винтовку и выучилась стрѣлять такъ хорошо, что попадала въ цѣль за полтораста шаговъ. И эта утѣха скоро ей прискучила; старые пластуны тоже насупились, молча готовили патроны; многіе почему-то надѣли чистыя сорочки, точно наступалъ праздникъ...
А въ это самое время огромная партія натухайцевъ стояла въ сборѣ у Неберджаевскаго ущелья. Князья и лучшіе джигиты держали совѣтъ, куда направить свой ударъ. Одни желали бороться за Липкинскій постъ, другіе совѣтовали переждать и пройти прямо на станицы, третьи, напротивъ, старались отговорить отъ набѣга, потому что партія припоздала, упустивъ лучшее время. Близость Липкинскаго поста искушала джигитовъ, и хотя болѣе опытные старшины совѣтовали ни въ какомъ случаѣ не трогать пластуновъ, такъ какъ это дѣло опасное, ихъ голоса были заглушены криками молодежи: "Долой трусовъ! Развѣ мы хуже пластуновъ? Мы всѣ готовы поклясться надъ священнымъ оружіемъ, что возьмемъ надъ ними верхъ: долой трусовъ!" -- Неизвѣстно, чѣмъ бы кончились эти споры, если бы въ ту пору не раздались 2 выстрѣла со стороны Липкинскаго поста, минуты черезъ двѣ ударила пушка, а вскорѣ завыли волки.